Тридцать лет прошли, как тени в ночи — долгие, холодные, полные боли и крови. Он ломал меня, как кузнец ломает железо, и я рос под его когтями. Даромир — так он назвал себя в ту ночь у алтаря, когда луна была тонкой, как коготь, и кровь камня текла под моими пальцами. Тридцать зим я учился у него — скорости, режущей ветер, стойкости, державшей меня под его ударами, теням, ломающим дома, шепоту, уничтожающему разум. Он был буря, я — огонь, разгорающийся под его ветром. Я стал больше, чем был, но он всё ещё смотрел на меня, как на щенка.
Горы стали моим домом, алтарь — моим учителем. Его уроки были жестоки — он бил меня, когти рвали кожу, пока я не научился бить в ответ. Я дрался с ним, тени мои росли, как копья, шепот мой ломал камни, но он был быстрее, сильнее, старше. Я задел его однажды — когти мои рвали его серую кожу, кровь его, чёрная, как смола, капнула на снег. Он улыбнулся, швырнул меня в скалу, но в глазах его было что-то новое — не насмешка, а тень признания.
— Ты учишься, — сказал он, голос его гудел, как ветер в ущельях. — Но ты всё ещё слаб.
Тридцать лет он учил меня, и я стал другим. Тени мои были оружием — я ломал ими деревья, гасил очаги, рвал плоть. Шепот мой стал глубже — я говорил, и люди падали, разум их гас, память их текла ко мне. Я пил их кровь, брал их суть — их страх, их песни, их гнев. Он смотрел, кивал, но бил меня снова. Я вставал, когти мои росли, скорость моя резала ночь, и я знал: я близок. Лада и её яд, первая деревня с её огнём — они ждали меня, и я чувствовал их в каждом ударе, который он наносил.
Однажды он сел у алтаря, глаза его белели, как снег, когти блестели в ночи.
— Я — Даромир, — сказал он, голос его был скрежетом камней. — Я старше тысячи лет, щенок. Я видел, как горы росли, как реки текли красным, как их боги падали под тенью. Ты думаешь, ты один? Нас много — тени, ходящие в ночи, пьющие кровь, ломающие их мир. Я — лишь один из древних, но я старше их всех.
Я смотрел на него, когти сжимались, гнев кипел во мне.
— Почему я не видел других? — рыкнул я.
— Они спят, — ответил он. — Или охотятся далеко — в лесах, за морями, в песках. Но они есть. Ты — искра перед нами, но я выкую из тебя пламя.
Он встал, тень его легла на меня, глаза горели.
— Покажи мне, — сказал он. — Сразись со мной.
Я бросился на него, тени мои рванулись, как копья, шепот мой гудел, как гром. Он был быстрее — стал волком, серым, быстрым, ушёл от теней, вырос за мной, когти рвали спину. Я рычал, вставал, тени мои били снова, ломали камни, гасили ветер. Он шептал, голос его ломал мой разум, но я держался — его уроки стойкости держали меня. Я рванулся, скорость моя резала ночь, когти мои нашли его грудь, кровь его, чёрная, текла на землю. Он смеялся, швырнул меня в скалу, но я встал, тени мои вились, как плащ.
— Ты ранил меня, — сказал он, голос его был холодным, как лёд. — Ты готов.
Я стоял, кровь его капала с моих когтей, сердце моё гудело. Он смотрел на меня, глаза его белели, улыбка была острой, как нож.
— Иди, Велемир, — сказал он. — Ты стал больше, чем был. Отомсти той девке, Ладе, и людям из первой деревни, которые жгли тебя. Их кровь — твоя награда. Но помни: ты — мой клинок, и я позову тебя, когда придёт время.
Я кивнул, тени мои шевелились, шепот мой гудел в ночи. Тридцать лет он учил меня, ломал меня, и я стал огнём, который уничтожит все вокруг. Лада и её яд, первая деревня с её огнём — они ждали меня, и я шёл к ним. Он, Даромир, старше тысячи лет, отпустил меня, но я знал: его тень будет за мной. Я — Кровяной князь, и я готов.
Охота стала моим прощанием. Он повёл меня к перевалу, где купцы шли с караваном — телеги с мехами, кони, люди. Я чуял их — кровь их горячая, терпкая, запах их жизни манил меня. Он стоял в тени, глаза его белели.
— Бери их, — сказал он. — Покажи мне всё.
Я шёл к ним, ночь укрывала меня. Костры их горели, тени плясали на телегах. Я поднял руку, тени мои рванулись — твёрдые, как копья, ломали колёса, рвали шкуры. Я шептал, глубоко, громко: «Идите… ко мне…». Первый — купец, считающий монеты, — встал, глаза его помутнели. Я схватил его, зубы нашли шею, кровь текла, я брал его память о дорогах, его жадность. Второй — страж, махнул мечом, — упал, тени мои рвали его, я пил его силу, его гнев. Они кричали, бежали, но тени мои ломали телеги, шепот мой гасил их разум, и я брал их — их страх, их песни, их души.
Даромир смотрел, молчал. Я вернулся к нему, кровь купцов текла во мне, тени мои вились, как плащ. Он кивнул.