— Хватит каркать! — рявкнул Радомир. — Разбойники это, али зверь какой. Соберем мужиков, прочешем лес.
Но лес молчал. Мужики вернулись к вечеру, усталые, с пустыми руками. А ночью пропала Дуняша.
Дуняша была подругой Иванки — веселая, круглолицая, с ямочкой на подбородке. Она жила с мужем, кузнецом Петром, и ждала первенца. Ночью Петр проснулся от шума — дверь хлопнула, будто ветром открыло. Дуняши рядом не было. Он выбежал во двор, звал, но ответа не дождался. У реки, где нашли Лизавету, осталась только её шаль, зацепившаяся за ветку, да следы борьбы в грязи. К утру тело нашли в лесу, в двух верстах от деревни. Дуняша лежала на спине, глаза открыты, лицо искажено ужасом. На шее — две ранки, кожа белая, как мел. Петр рухнул рядом, выл, как раненый зверь, а Иванка, которая прибежала с другими, замерла, не в силах отвести взгляд. Дуняша была весёлой, живой ещё вчера — смеялась, рассказывала, как назовет сына. А теперь — лежит мертвая, обескровленная.
Иванка вернулась домой, но ноги сами понесли её к лесу. Она стояла у опушки, глядя в темноту, когда заметила тень. Высокая, худая, она скользнула между деревьями, слишком быстро для человека. Иванка шагнула вперед, сердце колотилось, но тень исчезла. Только ветер донес шепот — тот же, который она слышала ночью: «Кровь…». Она побежала обратно, спотыкаясь о корни, и только у избы остановилась, хватая ртом воздух.
Деревня гудела. Бабы голосили, мужики точили топоры, Радомир кричал, надо жечь лес, выгонять волков. Но Олена, хромая, вышла на середину двора и ткнула посохом в землю.
— Не волки это, — сказала она. — Упырь. Кровь пьет, а тела оставляет. Ящик ваш его разбудил.
— Да что ты заладила! — огрызнулся Радомир. — Где твой упырь? Покажи!
— Не увидишь, пока сам не захочет, — ответила старуха. — Он хитрый. И голодный.
К ночи страх стал густым, как туман. Люди запирали двери, жгли костры у порогов, шептали молитвы — кто старые, языческие, кто новые, христианские. Иванка сидела у очага, сжимая кочергу, когда услышала крик. Выглянула: у дома Петра горел амбар. Мужики сбежались тушить, но в дыму кто-то заметил тень — ту же, что видела Иванка. Она мелькнула и пропала, а утром нашли ещё одно тело — бабку Марфу, жившую у реки. Обескровленная, с ранами на шее.
Радомир собрал сход. Лицо его осунулось, борода растрепалась.
— Волки, — упрямо твердил он. — Или люди лихие. Сожжем лес, выкурим их.
— Не поможет, — сказала Иванка, шагнув вперед. Все обернулись. — Я видела тень. В лесу. И кровь у ящика. Это не зверь.
— Да что ты смыслишь, девка! — рявкнул староста, но голос его сорвался.
Мишка, он стоял рядом, вдруг заговорил:
— Оно шептало опять. Вчера. Звало меня. Я… я чуть не пошел. — Он задрожал, глядя на отца. — Батя, выкинь его. Ящик этот.
Радомир стукнул кулаком по столу.
— Хватит! Завтра идем в лес. С вилами, с огнем. Конец этому.
Но ночь принесла новую беду. Утром у колодца нашли Петра, мужа Дуняши. Он сидел, прислонившись к бревну, мёртвый, с проколами на шее. В руках — топор, будто он пытался драться. А в избе Радомира ящик стоял тихо металлический ящик. Иванка смотрела на него, и в голове был шепот: «Кровь… хочу… кровь… дай кровь...». Она поняла: это не кончится, пока ящик здесь. Или пока то, что внутри ящика, не насытится.
***
Деревня затихла, люди от страха прятались. Костры у изб догорали, дым стелился над крышами, смешиваясь с туманом. Иванка не спала уже вторую ночь: шепот, доносившийся из темноты, звучал в её голове, даже когда всё стихало. Она знала — ответ в ящике. Утром, едва рассвело, она пошла к Олене. Старуха сидела у очага, грея руки над углями, и не удивилась, увидев гостью.
— Догадалась, поди? — хрипло спросила она, не поднимая глаз.
— Это точно не волки, — сказала Иванка, садясь рядом. — И не люди. Что в ящике, Олена?
Старуха вздохнула, ткнула посохом в пол.
— Пойдем. Поглядим. Может, ещё не поздно.
Они пришли в избу Радомира. Староста ушел с мужиками в лес — искать очередную пропажу, — и ящик стоял в одиночестве, у стены. Мишка спал на лавке, свернувшись калачиком, бледный, с синяками под глазами. Иванка присела рядом с ящиком, Олена встала над ней, опираясь на посох. Металл покрывала ржавчина, но знаки, проступавшие на крышке, теперь виднелись ясно — глубокие, неровные, будто вырезанные ножом. Иванка провела пальцем по одному из них: холод пробрал до костей, девушка порезалась рукой об металл кровь проступила, тонкой струйкой стекая на пол.
— Это руны, — тихо сказала Олена. — Старые, ещё до креста. Заточение.
— Заточение? — переспросила Иванка. — Кого?
Старуха помолчала, глядя на ящик, потом заговорила, и голос её стал низким, и тихим: