Иванка стояла у опушки, глядя в лес. Туман стелился над землей, вороны каркали где-то в глубине. Она знала: Велемир жив, затаился, ждет. Олена ушла, отдав себя, чтобы дать им шанс, и теперь её знания — всё, что осталось против зла. Иванка вспомнила слова старухи о Кровяном князе, о рунах, о заточении. Она станет хранить их, как Олена хранила свои предания. Деревня не должна забыть.
К вечеру она вернулась к своей избе, взяла нож и вырезала на косяке знак — тот, что видела на ящике. Знак заточения. Пусть напоминает. Пусть бережет. Лес молчал, но тишина была обманчивой. Иванка знала: он там, в темноте, набирает силу. И когда он вернется, она будет готова. Не для мести, а для защиты.
Ночь легла на деревню, холодная и пустая. Ветер шептал в ветвях, но слов не разобрать. Пока.
***
Зима легла на деревню толстым слоем снега, заглушив эхо той страшной осени. Избы отстроили заново, амбар подняли там, где нашли ящик, но копать глубже никто не решался. Уцелевшие — Радомир, Мишка, горстка мужиков и баб — жили тихо, будто боялись разбудить что-то ещё. Священник из дальнего села освятил часовенку, крест теперь блестел над крышей, но тени в лесу не исчезли. Вороны всё так же кружили над опушкой, каркая, как вестники беды.
Иванка изменилась. Она редко улыбалась, глаза её стали серыми, как у Олены. На косяке её избы множились знаки — руны заточения, вырезанные ножом, который она теперь носила с собой. Днем она ткала, как прежде, но ночи проводила у окна, глядя в лес. Велемир не возвращался, но тишина казалась ей живой, обманчивой. Она собирала травы, те которые знала Олена, шептала старые слова по её книге, учила их наизусть. Деревня молчаливо признала её новой хранительницей — не ведуньей, но той, кто стоит между людьми и тьмой.
Однажды весной Мишка прибежал к ней, бледный, задыхаясь.
— Слышал опять, — прошептал он. — В лесу. Звал. Не меня… кого-то другого.
Иванка вышла на опушку. Туман стелился, как тогда, ветер донес слабый скрежет — «Кровь…». Она сжала нож, сердце заколотилось. Велемир не умер. Он ждал, копил силу, искал новых жертв. Лес молчал, но где-то в глубине шевельнулась тень — слишком быстрая, слишком знакомая.
Иванка вернулась домой, вырезала ещё один знак на стене. Она знала: он придёт. Не сейчас, но скоро. И когда это случится, она встретит его — не одна, а с теми, кого успеет подготовить. Тьма не спит. И она тоже.
Глава 2. Глаза во тьме
Я жив. Огонь пожрал мою кожу, выжег глаза, но не сломил меня. Они думали, что я сгину — та девка с её факелом, старуха с кровью, которая текла, с её ладони, их жалкие крики их вилы и топоры. Они ошиблись. Руны, державшее меня века, унитожены в пламени, но они не убили меня, а освободили. Мой гроб был моей темницей. Я ушёл, скользнул в лес, где их огонь бессилен. Боль терзала, слабость от ожогов тянула к земле, но кровь звала меня. И всегда зовёт. Я спал под корнями, около старого дуба, в грязи болот, пока плоть срасталась, пока глаза опять не стали видеть и мой голод не стал невыносимым. Теперь я снова иду на охоту.
Лес вывел меня к новой деревне. Она меньше той, первой — десяток изб, хлев с тощими коровами, река, около деревни воняет тиной и рыбой. Люди здесь такие же: суетливые, а самое главное полные крови, их кровь скоро станет моей. Я стою в тени сосен, смотрю на них. Ночь темна, луна полная, как колесо от телеги, ветер приносит их сладкий запах. Они жгут костры у порогов, думают огонь их спасёт, согреет, но они не догадываются о том, что я вышел на охоту. Я улыбаюсь, хотя губы мои — еще обугленные, но клыки всё ещё остры. Огонь не отнял мою силу. Он лишь разжёг жажду.
Первая жертва пришла легко. Мальчишка, лет двенадцати, худой, с грязными руками. Он вышел за хворостом, шёл вдоль опушки, напевая что-то про девиц и весну. Я шепнул ему — тихо, ласково. Его шаги замедлились, глаза помутнели, ноги сами понесли его ко мне. Он не кричал, не убегал. Я схватил его, мои руки схватили его за голову, и он лишь вздохнул, когда мои зубы впились в его шею. Кровь была горячей, молодой, сладкой, как мёд. Я пил медленно, наслаждаясь, чувствуя, как она течёт в меня, как сила возвращается. Кости крепли, раны затягивались, глаза, помутневшие от огня, снова видели ясно. Я положил его у реки, в траве на видно месте, там где вода течет об камни. Пусть найдут его пусть боятся.
Утром всех в деревне разбудил женский вопль. Женщина, мать его, выла, рвала на себе волосы, когда мужики принесли тело в деревню. Они столпились у него, говорили о волках, о нечисти. Один, с бородой и крестом на шее, кричал, что это кара за грехи. Я смеялся, скрытый туманом.