— Один из актеров, — быстро сказал я. — Томми Дюмарке. Спасибо. — Я застегнул часы на запястье.
— Вы — дядя Томми? — спросил охранник, расплываясь в широкой улыбке и отходя, чтобы оглядеть меня с ног до головы, без сомнения — в поисках фамильного сходства. Вряд ли ему удалось таковое обнаружить: всякое сходство между мной и Томасами размылось много поколений назад. Каждый следующий Том куда привлекательнее, чем я мог даже мечтать, хотя ни один не сравнится со мной по части физической прочности. — Вот так сюрприз, мистер… — он заглянул в свои записи, — Зейл.
— Это произносится «Заилль».
— Я и не думал, что у него вообще есть родственники, сказать по правде. Только девочки. Много девочек, счастливый су…
— Что ж, у него есть я, — поспешно сказал я, оглядываясь и пытаясь понять, куда мне идти и как меня еще унизят — заставят раздеться или обыщут все полости тела. — Но только я и есть. Нас всего двое осталось.
— Вам нужно пройти по этому коридору и вы попадете в другую приемную в конце, — сказал охранник, предвосхитив мой вопрос, когда с формальностями установления моей личности было покончено. — Там за стойкой сидит девушка, вам нужно попросить ее вызвать Томми по громкой связи. Он ведь знает, что вы придете, да?
Я кивнул, поблагодарил его и пошел по коридору, на который он мне указал. На стенах висели огромные фотографии в рамках — я понял, что это актеры сериала, нынешние и прошлые. У каждого было по два имени, напечатанных под рамками, — настоящее и персонажа, а также годы участия в сериале. Я почти никого не узнал, за исключением пары человек, которых видел в ситкомах лет двадцать назад или в нынешних таблоидах. В конце коридора висел темный, мрачный снимок моего племянника с подписью «Томми Дюмарке — Сэм Катлер — 1991 — ». Я с минуту смотрел на него, невольно гордясь успехом племянника, и даже слегка улыбнулся. Фото было профессиональным, его умело отретушировали; никто, даже Томми, не мог выглядеть настолько хорошо, однако смотреть на него было приятно. Я толкнул дверь и представился секретарше, она быстро куда–то позвонила, затем предложила мне присесть. Просидел я несколько минут. Все это время она почти не поднимала на меня глаз и шумно жевала жвачку — привычка, которая всегда меня крайне раздражала.
Открылась другая дверь и вошел мой племянник; застенчиво посмотрел в мою сторону, почти не отрывая глаз от пола. Когда он появился, секретарша выпрямилась, прилепила комок жвачки себе за ухо и принялась барабанить по клавиатуре компьютера, украдкой поглядывая на звезду.
— Томми, — сказал я, готовясь к худшему, когда он подошел ко мне. — Боже мой! Что с тобой стряслось? — На нем были линялые синие джинсы и тесная черная футболка, подчеркивавшая грудь и сильные загорелые руки. Я изумился, как человек в такой хорошей форме мог вляпаться в неприятности: судя по его левому глазу, моего племянника недавно избили — веко не поднималось, вокруг расползалась безобразная лиловая припухлость. Щека пламенела, уголок губы разорван, на подбородке засохшая струйка крови. — Как это?..
— Все в порядке, дядя Матье, — сказал он, ведя меня к двери, из которой появился минуту назад. — Со мной все в порядке. Это случилось сегодня утром. Карл узнал о том, что происходит между мной и Тиной, он поджидал, когда я вернусь домой, закатил мне взбучку. Так что расслабься. Я выжил.
— Карл… — повторил я, пытаясь сообразить, знаю ли я этого человека, поскольку он произнес его имя так беспечно. — Это Карл сделал с тобой?
— Понимаешь, Тина беременна, — продолжил он так, словно это самая естественная вещь на свете. — И мы, разумеется, не знаем, кто отец — Карл, я или новый бармен из местного паба, а тест мы не можем сделать, потому что у Тины какое–то странное генетическое отклонение, и если мы попытаемся узнать, это может травмировать ребенка или что–то в этом роде. Поэтому придется ждать, пока он не родится. Довольно интригующая ситуация, судя по всему.
Я уставился на него, не понимая, о чем он, черт возьми, толкует, и только потом до меня дошло.
— Карл, — с облегчением рассмеялся я. — Он ведь твой родственник, верно?
— Что–то вроде. Он приемный сын второй жены бывшего мужа моей матери. На самом деле мы не родственники, но фамилия у нас одна. Сэм Катлер, Карл Катлер. Люди думают, что мы ближе, чем на самом деле. Мы никогда не были близки. Он обижен на меня за…
— Пора начинать смотреть твой сериал, — снова сказал я, должно быть, в сотый раз, прерывая монолог его персонажа. — Никак не могу запомнить, кто все эти люди.
— Поэтому ты сегодня здесь, — сказал Том, и мы вошли в декорации, которые я пару раз случайно видел по телевизору: гостиная в стандартном домике Катлеров в лондонском Ист–Энде.
— Две минуты, Томми, — сказал маленький бородатый человек в наушнике; проходя мимо нас, он фамильярно похлопал моего племянника по бицепсу.
— ОК, можешь посидеть вон там. — Том показал мне на кресло в углу. — И сиди тихо. Я только закончу сцену, а затем я весь в твоем распоряжении.
Я кивнул. Вокруг площадки в разных точках стояло четыре камеры, возле которых суетились человек пятнадцать ассистентов. Девушка, выглядевшая лет на двенадцать, подправляла макияж женщине, сидевшей за столом в гостиной; последняя показалась мне знакомой — экранная мать Томми, известная в шестидесятые комическая актриса. Ее карьера пошла под уклон в семидесятых, но она вернула себе известность в первый же день показа сериала и теперь считалась национальным достоянием. Ее героиню звали Минни, таблоиды ласково называли ее Плакса Минни. Рядом с нею за столом сидел парнишка лет пятнадцати — его я никогда раньше не видел и решил, что это, должно быть, новая тинэйджерская звезда, которую наняли, чтобы поднять рейтинги у определенной части аудитории. Женщина быстро дернула плечом, входя в роль; парнишка же склонился над журналом, грызя ногти, — мне показалось, что он готов заглотить собственную руку до локтя.
Режиссер призвал к тишине на площадке, журнал у парня выхватили, несмотря на протесты, ассистенты ушли из кадра, и съемка началась. Минни и мальчик сидели прямо и тихо переговаривались, все ждали режиссерской команды «Мотор!». Когда он ее произнес, сцена ожила.
— Мне без разницы, — сказала Минни, закуривая. — Говори что хошь о Карле Дженсон. Тока она непутевая и неча тебе с ней шастать, ясно? — Акцент у нее был совершенно ист–эндский — настоящая кокни, хотя я знал, что в жизни она говорит как аристократка голубых кровей. Должно быть, никто не знает, как же на самом деле звучит ее голос.
— О, теть Минни! — в отчаянии закричал мальчик, точно весь взрослый мир сплотился против него и тайно сговорился вечно держать его в коротких штанишках и с леденцом на палочке. — Мы ж ниче плохова не делам. Просто играм в мою новую «Нинтендо», и все.
— Ага, — сказала тетушка Минни. — Мож, и так. Но тады я не пойму, почемуй–то у ней блузка до пупа расстегнутая, а? Што ж она свое хозяйство на весь мир кажет?
— Да все девчонки щас так носят, — ответил он, раздраженный ее консервативностью. — Ты че, ниче не понимашь?
— А мне и не надо ниче понимать, Дэйви Катлер, — окромя того, что ты с этой шлёндрой больше не увидисси! Тебе ясно?
— Она никака не шлёндра, теть Минни. Хорошо б, была шлёндрой…
Во время их диалога две камеры слегка поворачивались на операторских тележках, а две другие снимали обоих персонажей крупным планом из–за плеч собеседников. К концу этой части сцены одна развернулась, готовясь к следующему фрагменту, и нацелилась на дверь. Из–за моей спины — совсем не с той стороны, откуда следовало, — донесся хлопок двери, и в гостиной возник мой племянник: он сразу же с громким стоном рухнул на пол перед столом.
— Ядский гад! — заорала Минни, бросаясь к своему «сыну»; с тех пор как мы с ним расстались две минуты назад, крови на нем стало еще больше. — Что с тобой стряслось, Сэм?
— Эт скорей всево Карл, — сказал Дэйви, довольный тем, что их с его шлёндрой на время оставили в покое. — Он, похож, узнал, что Сэм крутит с его мадамой.