Возможно.
Когда он передавал поднос огуречных сэндвичей от женщины справа к женщине слева, он задался вопросом, проснулся ли уже Адам. Он подозревал, что Адам не спустился бы, даже если и проснулся.
Его мозг проиграл изображение Адама, швыряющего фигурки на пол.
— Эти сэндвичи восхитительны, — сказала женщина справа женщине слева. Или, может быть, ему.
— Они из ресторана Клариссы, — автоматически ответил Гэнси. — Огурцы местные.
«Ронан взял мою машину».
В этот момент воспоминание о Ронане и его отвратительной улыбочке не казалось сильно отличающимся от Джозефа Кавински и его соответствующей грязной ухмылки. Гэнси пришлось себе напомнить, что у них есть очень существенные различия. Ронан был сломлен, Ронан излечился, у Ронана есть душа.
— Я так довольна стремлением поддержать местную пищу, — сказала женщина справа, наверное, женщине слева. Или, может быть, ему.
Ронан обладал очарованием. Просто оно было глубоко зарыто.
Очень глубоко.
— На вкус свежие, — добавила женщина слева.
Дело в том, что Гэнси знал, что происходило по пятничным вечерам, когда БМВ Ронана возвращалась с запахом горелых под давлением тормозов и сцепления. И он поэтому забрал ключи от Камаро с собой, когда уезжал. Так что это не было сюрпризом.
— И правда, преимущества здесь в снижении затрат на топливо и транспортировку, — произнес Гэнси, — это передается потребителю. И на окружающую среду.
Но что он имел в виду под «разбил»?
Мозг Гэнси был перегружен. Он чувствовал, как его синапсы убивают друг друга.
— Можно только гадать о потерянных рабочих местах в грузоперевозках, — сказала женщина справа. — Передай сахар, будь любезен.
Передавай привет твоей маме?
— Я, конечно, чувствую, что есть необходимость местной инфраструктуры в обработке, и продажа продукции приведет к нулевым потерям рабочих мест, — рассуждал Гэнси. — Самой большой проблемой будет регулирование ожиданий людей в связи с сезонностью производства, которое они ожидают круглый год.
Отключка.
— Возможно, ты прав, — согласилась женщина слева. — Хотя мне нравятся персики зимой. Я тоже возьму сахар, если не возражаешь?
Он передал чашу комковатого рафинированного коричневого сахара от женщины справа женщине слева. Через стол Хелен активно показывала на сливочник, выполненный в виде лампы джина. Она выглядела свежо, как диктор новостей.
Подняв глаза, она поймала взгляд Гэнси, затем промокнула уголки губ салфеткой, сказала что-то своему собеседнику и встала. Она указала на Гэнси и махнула в сторону двери на кухню.
Гэнси извинился и присоединился к ней на кухне. Это была единственная часть дома, которая не была отремонтирована за последние два десятка лет, здесь всегда было темно и неопределенно пахло луком. Гэнси остановился у кофе-машины. У него тут же возникло отдаленное воспоминание о его гламурной матери, помещающей термометр кувшина для молочной пены ему под язык, чтобы измерить температуру. Время ощущалось неуместным.
За Хелен захлопнулась дверь.
— Что? — тихо спросил он.
— Ты выглядишь так, будто бы потратил свой последний чек радости.
Он прошипел:
— Что же это значит?
— Не знаю. Я просто проверяю.
— Ну, это не сработает. Не имеет смысла. И в любом случае, у меня множество чеков радости. Целый вагон.
Хелен спросила:
— Что там случилось, в твоем телефоне?
— Очень маленькое списание со счета радости.
Улыбка его старшей сестры ярко засияла.
— Видишь, работает. А теперь, тебе было нужно или не нужно убраться из той комнаты?
Гэнси слегка наклонил голову, подтверждая. Братья и сестры Гэнси хорошо знали друг друга.
— Всегда пожалуйста, — сказала Хелен. — Дай мне знать, если тебе понадобится подписать чек радости.
— Я, правда, не думаю, что сработает.
— О, я считаю, тут обещание, — ответила она. — Теперь, если ты меня извинишь, я должна вернуться к мисс Капелли. Мы говорим о пространстве адаптационного синдрома и эффекте Кориолис. Я просто хотела, чтобы ты знал, что упускаешь.
— Упускаю — сильное слово.
— Да, сильное.
Она толкнула раскачивающиеся двери. Гэнси стоял в тусклой, пахнущей овощами кухне, пока они не прекратили качаться. Затем он набрал номер Ронана.
— Дик, — произнес Кавински. — Гэнси.
Убрав телефон от уха, Гэнси проверил, действительно ли он звонит на правильный номер. На экране читалось: РОНАН ЛИНЧ. Он не мог понять, как телефон Ронана оказался в руках Кавински, но случались вещи и более странные. По крайней мере, сообщения теперь имели смысл.
— Дик-Три, — сказал Кавински. — Ты там?
— Джозеф, — любезно обратился Гэнси.
— Забавно, что я от тебя услышу. Видел, твой автомобиль катался по округе прошлой ночью. Теперь у него пол лица. Бедный ублюдок.
Гэнси закрыл глаза и позволил себе тихий вздох.
— Извини, я тебя не слышал, — продолжи Кавински. — Повтори? Знаю, знаю… То же самое мне сказал Линч.
Гэнси свел зубы в очень ровную линию. Отец Гэнси, Ричард Кэмпбел Гэнси II, тоже прошел через школу-интернат, теперь уже не существующий Рочестер Холл. Его отец, коллекционер вещей, коллекционер слов, коллекционер денег, рассказывал заманчивые истории. В них Гэнси мельком улавливал утопическое общество лордов, предназначенных для знаний, заинтересованных в погоне за мудростью. Это была школа, в которой не просто преподавали историю, нет, она носила историю, как удобный пиджак, любимый со всех его потертых сторон. Гэнси II описывал студентов — по правде, товарищей — сформировавших узы братства, которые будут длиться до конца их жизней. Как Клайв Стейплз Льюис и Инклинги, Уильям Батлер Йейтс и Национальный Театр Ирландии, Толкиен и его Колбитар, Глендовер и его придворный поэт Иоло Гох, Артур и его рыцари. Это было сообщество знатоков, только за пределами юности, своего рода Marvel Comic, где каждый герой представляет другую руку гуманитарных наук.
Это были не деревья из туалетной бумаги и шепчущие взятки, не лужайка для игры в сокс и способность к делам, не подаренная водка и украденные автомобили.
Это была не Академия Аглионбай.
Иногда разница между той утопией и реальностью опустошала Гэнси.
— Хорошо, — сказал Гэнси. — Это было здорово. Ты возвращаешь телефон обратно Ронану во всех смыслах.
Повисла тишина. Это была ловкая тишина, такая, которая заставляет случайных свидетелей поворачивать головы и замечать ее, точно так же, как громкий смех.
Гэнси это не совсем заботило.
— Он собирается попытаться сильнее, — произнес Кавински.
— Прошу прощения?
— И это тоже мне сказал Линч.
Гэнси мог слышать кривую улыбку в голосе Кавински. Он спросил:
— Ты когда-нибудь думал, что твой юмор делает слишком много виражей в сторону похотливости?
— Чувак, не тестируй меня. Вот что происходит. Ронана, которого ты знаешь, больше нет. У него момент совершеннолетия. Ро… Рон… ронановзросления. Черт меня побери! Тестируй это, Дик-дик-дик.
— Кавински, — ровно произнес Гэнси. — Где Ронан?
— Прямо здесь. ПРОСНИСЬ, ГРЕБАННЫЙ ПОДЛИЗА, ЭТО ТВОЯ ПОДРУЖКА! — проорал Кавински. — Извини. Он полностью в отключке. Могу я принять сообщение?
У Гэнси ушла очень долгая минута, чтобы успокоиться. Он обнаружил по другую сторону минуты, что все еще зол, чтобы говорить.
— Дикки, ты все еще там?
— Я здесь. Что ты хочешь?