— Предполагаю, что так, — согласилась Блу. — Но это не позволит мне пойти в муниципальный колледж.
— Муниципальный колледж! — эхом повторил Гэнси. Его шокированное ударение на «муниципальный» ранило Блу больше, чем она могла признать вслух. Она тихо и печально сидела на пассажирском сидении, пока он не поднял взгляд. — Конечно, ты можешь получить стипендию.
— Она не покроет даже затрат на книги.
— Это же всего несколько сотен долларов за семестр. Правильно?
— А сколько, по твоему мнению, я получаю за смену в «Нино», Гэнси?
— А у них нет каких-нибудь дотаций, которые бы все покрыли?
На нее нахлынуло разочарование. Все, что случилось за день, готово было вырваться из нее.
— Либо я идиотка, либо нет, Гэнси… решай! Либо я достаточно умна, чтобы все разузнать самостоятельно и быть подходящей для стипендии, либо я слишком глупа, чтобы рассмотреть возможности и в любом случае не получать стипендию!
— Пожалуйста, не злись.
Она облокотила голову на дверь.
— Извини.
— Боже, — сказал Гэнси. — Как я хочу, чтобы эта неделя закончилась.
Несколько минут они ехали в тишине: выше, выше, выше.
Блу поинтересовалась:
— Ты когда-нибудь встречал его родителей?
Низким, незнакомым голосом он ответил:
— Я ненавижу их. — И чуть позже: — Те синяки, с которыми он приходил в школу. Был ли когда-нибудь кто-то, кто любил его? Когда-нибудь?
В ее голове Адам ударил кулаком стену ее спальни. Так мягко. Хотя каждый мускул его тела был связан в узел, желая уничтожить препятствие.
Она сказала:
— Посмотри туда.
Гэнси проследил за ее взглядом. Деревья на одной стороне дороги расступались, и внезапно они увидели небольшой гравийный путь, прилипший одной стороной к горе, завивающийся, словно мишура. Вся долина неожиданно оказалась внизу. Хотя сотни звезд были уже видны, небо все еще было раскрашено в глубокий синий, будто причудливым касанием идеалистического художника. Горы с другой стороны долины, однако, были черными, как ночь, а все в небе — нет. Темными, холодными и тихими. А между ними у подножия гор раскинулась вся Генриетта, усыпанная желтыми и белыми огнями.
Гэнси позволил Свинье гладко остановиться. И поставил машину на ручной тормоз. Они оба смотрели в боковое водительское окно.
Это была своего рода дикая, тихая красота, типа той, что не позволяет собой восхищаться. Такая красота, которая всегда причиняет боль.
Гэнси вздохнул слабо, тихо и резко, будто он не хотел позволить красоте уйти. Она переместила взгляд с окна на его голову, наблюдая за ним. Он коснулся большим пальцем своей нижней губы — это был Гэнси, его жест — и сглотнул. Она решила, что так чувствовала себя, когда смотрела на звезды, когда гуляла по Энергетическому пузырю.
— О чем ты думаешь? — поинтересовалась Блу.
Он не ответил сразу. А потом, когда ответил, удерживал глаза на виде за окном.
— Я был по всему миру. Жил больше чем в одной стране каждый год. Европа, Южная Америка и… Самые высокие горы, самые дикие реки и самые красивые деревни. Я не говорю это для показухи. Я просто говорю, потому что пытаюсь понять, как я мог посетить так много мест и все же только здесь чувствовать себя как дома. Это единственное место, которому я принадлежу. А потому что я пытаюсь понять как, создан ли я для этого места, это…
— …настолько больно, — закончила Блу.
Гэнси повернулся к ней, его глаза были такими яркими. Он просто кивнул.
«Почему, — мучительно подумала она, — это не мог быть Адам?»
Она произнесла:
— Если ты разберешься, скажешь мне?
Он же умрет, Блу, не надо…
— Я не знаю, призваны ли мы разобраться, — ответил он.
— О, мы разберемся, — очень неистово сказала Блу, стараясь загнать поглубже то чувство, что в ней поднималось. — Если ты не собираешься, я сделаю это сама.
Он парировал:
— Если ты разберешься первой, расскажешь мне?
— Естественно.
— Джейн, в этом свете… — начал он, — …ты… Боже. Боже. Мне нужно прояснить голову.
Он внезапно распахнул дверь и вышел, ухватившись за крышу, чтобы сделать это быстрее. Он хлопнул дверью и обошел машину сзади, пройдясь рукой по волосам.
Машина стала абсолютно тихой. Она слышала стрекотание насекомых, пение лягушек и медленное щебетание птиц, которым все должно быть известно лучше. Время от времени остывающий двигатель испускал небольшой вздох, словно дыхание. Гэнси не возвращался.
В темноте на ощупь она открыла дверь. Она нашла его облокотившимся на багажник машины, скрестившим руки на груди.
— Прости, — сказал Гэнси, не глядя на нее, когда она облокотилась на машину рядом с ним. — Это было очень грубо.
Блу думала о нескольких вариантах ответа, но не смогла ни одного сказать вслух. Она чувствовала себя одной из ночных птичек, поселившихся внутри нее. Та упала и неловко возилась при каждом ее дыхании.
Он умрет, и это будет больно…
Но она коснулась его шеи, прямо на линии волос над воротником рубашки. Он все еще был совсем неподвижен. Его кожа оказалась горячей, и она очень-очень слабо почувствовала его пульс под своим большим пальцем. Все было не так, как с Адамом. Ей не нужно было догадываться, что делать с руками. Они сами знали. Вот так все должно было ощущаться с Адамом. Меньше как притворство, а больше как нечто предрешенное.
Он закрыл глаза и наклонился, всего чуть-чуть, так, что ее ладонь легла на его шею, пальцы раскинулись от уха до плеча.
Все внутри Блу настаивало: «Скажи что-нибудь. Скажи что-нибудь».
Гэнси нежно поднял ее руку со своей кожи, держа ее так официально, словно в танце. Он поднес ее к своим губам.
Блу замерла. Абсолютно. Ее сердце не билось. Она не моргала. Она не могла сказать: «Не целуй меня». Она даже не могла сформулировать: «Не надо».
Он просто склонил щеку и край губ к ее костяшкам пальцев, а потом положил ее руку обратно ей на колени.
— Я знаю, — сказал он. — Я не буду.
Ее кожа пылала при воспоминании о его губах. Побитая птичка ее сердца вздрогнула и снова вздрогнула.
— Спасибо, что помнишь.
Он вернул взгляд на долину.
— Ох, Джейн.
— Что «ох, Джейн»?
— Он не хотел, чтобы я это делал, знаешь? Он говорил мне не пытаться затащить тебя за наш столик тем вечером в Нино. Мне пришлось его уговаривать. А потом я выставил себя таким идиотом… — Он повернулся к ней. — Что ты думаешь?
Она просто смотрела на него. «Что я гуляла не с тем парнем. Что я сломала Адама сегодня вечером вообще без причины. Что я вообще не благоразумная…»
— Я думала, ты был придурком.
Он благородно добавил:
— Спасибо, Господи, за прошедшее время. — А потом: — Я не могу… мы не можем так с ним поступить.
Внутри нее что-то кольнуло.
— Я не вещь. Которую можно иметь.
— Нет, Боже, конечно, ты не вещь. Но ты знаешь, что я имею в виду.
Она знала. И он был прав. Они не могли так с ним поступить. В любом случае, она не могла так поступить с собой. Но как быть с катастрофой в ее груди, на ее губах, в ее голове.
— Я бы хотел, чтобы тебя можно было поцеловать, Джейн, — сказал он. — Потому что я вымаливал бы у тебя всего один поцелуй. Подо всем этим. — Он взмахнул рукой на звезды. — А потом мы бы никогда не заговорили об этом снова.
Это может быть концом.
«Я хочу чего-то большего».
Она произнесла:
— Мы можем притвориться. Всего разок. А потом мы никогда не заговорим об этом снова.
Каким странным, меняющимся человеком он был. Гэнси, который повернулся к ней сейчас, был на мир далек от высокомерного парня, которого она впервые встретила. Без каких-либо колебаний она протянула руки вокруг его шеи. Кем была эта Блу? Она ощущала себя чем-то большим, чем ее тело. Высокой, словно звезды. Он склонился к ней — ее сердце снова скрутилось — и прижал свою щеку к ее. Его губы не касались ее кожи, но она чувствовала его дыхание, горячее и неровное, на своем лице. Его пальцы широко расположились по обе стороны ее спины. Ее губы были так близки к его подбородку, что она ощутила намек на щетину их кончиками. Это были мята и воспоминания, прошлое и будущее, и ей казалось, она делала так прежде и стремилась повторять снова.