С тех пор как кто-то стал красть трупы, его гостиница пустовала. Возможно, люди боялись стать случайной жертвой нападений, но скорей всего дело было в слухах, что как гнилостные черви ползли по городу. Сам не покидая своего жилища, Стержак все же получал обрывки слухов. Поговаривали, что трупы не самое интересное что пропадает, говорили, что нападают уже и на живых. Кто-то даже видел, как обезумевшие люди в рубищах тащили вопящую и сопротивляющуюся девушку. Но не подтвердить этого, ни тем более опровергнуть не мог никто.
Дверь скрипнула, и дверной проем заслонила тень. Стоя спиной к двери, Джеко не мог видеть кто там, но судя по тому, как померк свет, не иначе сам Гривольд пожаловал. Трясясь и покрываясь холодным потом, Джеко медленно обернулся и шумно выдохнул, увидев в дверях мокрого, но улыбающегося Дириса. Этого малого не часто заносило в гостиницу Стержака, но если заносило без катафалка, то Дирис никогда не скупился, часто оставляя щедрые чаевые.
— Джеко, ты не против, — пробасил Дирис, — я лошадку под навес поставил.
— Нет, — промямлил Джеко, — а ты опять с командой?
— Вот моя команда, — Дирис кивнул на расплывшегося в улыбке инквизитора. — Представлен к ним охранять их от таких как ты. А то вдруг нападешь, — Дирис улыбнулся собственной веселой шутке.
Стержак вздохнул, когда-то давно, в другой жизни, когда его плечо украшали три позолоченные нашивки, а женой был видавший виды меч, он, наверное, и был страшен хоть для кого-нибудь. Но теперь, он лишь трактирщик и его военное прошлое осталось там, в битве при Ачинере. Перед его глазами встала картинка, столько раз согревавшая его душу, когда было все совсем плохо: он, стоящий на городской стене с развивающимся знаменем свободных городов в руках. Память играла с ним злую шутку, и на стене он действительно был, как и одним из первых ворвался в Ачинер, но никогда он не держал знамени в руках. Однако на эту сделку с памятью он пошел давно и сознательно, все равно никто не видел в нем героя войны, каковым он впрочем, по бумагам и не был.
— А где наш юный друг? — спросил инквизитор, возвращая Стержака из туманных картинок памяти.
— Сказал, что дойдет пешком, — ответил Дирис.
— Дирис, — упёршись в стол ладонями и слегка приподнявшись, назидательным тоном, словно учитель нашкодившему школяру произнес Мориан, — он был ранен. И ты оставил его одного? Если через минуту он не появится, пойдешь его искать! Молись, чтобы он пришел!
Дирис выругался и с надеждой взглянул на дверь. Та тихо скрипнула, и в зал вошел Дориан. Он остановился, нахмурился, услышав вздох облегчения Дириса, и, кивнув Стержаку, занял место возле Мориана.
— Итак, мастер Стержак, я думаю, вы прекрасно понимаете, что мы пришли к вам не просто так, — инквизитор, хитро прищурившись, взглянул на Стержака.
— Понимаю, — кивнул тот, — и поскольку ты, Мориан, уж очень официален, то разговор будет долгим. Позволь, я принесу еды и питья. А там и поговорим, — он старался оставаться спокойным, но это ему удавалось с трудом.
— Конечно! — радостно воскликнул старый инквизитор. — Тем более, что как раз пришло время обеда, а мы промокли и проголодались. Правда, мой юный друг?
Дориан вздохнул, он хотел, есть, но в его кармане было пусто, и оплатить свой обед он не мог. Инквизиторам не полагалось жалование только в том случае если они попадали в могилу, но если в их телах еще теплилась хоть искра жизни, оно выплачивалось. Правда с небольшой поправкой, и через канцелярию, но выплачивалось. Впрочем, клерка заведующего этим мероприятием еще надо было умудриться поймать. За прошедшие с выписки дни Дориану это не удалось, хотя и усилий для этого он прилагал явно недостаточно. Находясь в башне инквизиции он и без того был обеспечен едой, но теперь, теперь его желудок страдал, а потому когда на столе появилось мясо и вино он тяжело вздохнул.
— Налегай! — Мориан улыбнулся. — Не думай об оплате, малыш. И не бойся, не отравишься. Кухня мастера Стержака может и не лучшая в Альдее, но одна из самых хороших. И уж точно самая чистая. Приступай! — Мориан подвинул к нему тарелку с мясом.
Уговаривать себя Дориан не позволил. Отломив большой кусок хлеба, он с наслаждением впился зубами в поросячьи ребрышки, приготовленные на огне и приправленные ароматным, слегка острым соусом.