От приглушенных расстоянием взрывов со стены падали комочки земли. Когда открывалась дверь, по полу расползался холодный воздух. Павел Алексеевич вздыхал, кашлял, стараясь устроиться между двух костров, слушал телефонные разговоры полковника Баумштейна и никак не мог заснуть. А тут еще этот проклятый дым ест глаза, копоть оседает на лицо, на бекешу… Завтра, наверно, после боя эту землянку сделают братской могилой. Трудно долбить мерзлую землю, а тут готовая яма…
Если бы мог он тогда, усталый, измученный, оскорбленный, заглянуть на несколько лет вперед! Он увидел бы себя в сверкающем банкетном зале в Берлине на торжественном приеме в честь победителей-полководцев. Он услышал бы тост, поднятый за него маршалом Жуковым: «Вот Белов до сих пор обижается на меня за Серпухов, но его группа сорвала прорыв крупных сил немцев к Москве, а ведь это главное!»
Нет-нет, тогда, в задымленной тесной землянке, все это показалось бы ему сказочным сном. Ведь был еще только ноябрь 1941 года, еще немцы победно шли к советской столице, и на их пути, под их танками у безвестных деревень безвестно гибли русские люди, не думавшие о славе, мечтавшие лишь об одном: задержать, остановить вражескую лавину.
Что уж там — генеральский банкет в Берлине! Насколько легче и яснее стало бы Белову, перенесись он в этот вечер мысленно всего лишь на сто километров на запад, в штаб командующего 4-й полевой армией немцев фельдмаршала фон Клюге. Этот выдержанный, хладнокровный, холеный аристократ, казалось бы лишенный всяких эмоций, последние сутки заметно нервничал. Еще бы! Началось решающее наступление на Москву, начался последний бросок к русской столице, и те, кто первым придет к финишу, получат самые большие награды.
Немецкие войска быстро продвигались севернее Москвы. Генерал Гудериан вел свои войска к Оке. А перед фельдмаршалом фон Клюге лежал объяснительный документ, подготовленный штабом. Этот документ надо было подписать и отправить в Берлин.
«Командование 4-й армии докладывает, что оно, вследствие больших успехов, достигнутых противником на ее правом фланге, было вынуждено ввести в бой резервы, сосредоточенные в тылу для намеченного на завтра наступления, и поэтому не в состоянии перейти в наступление в районе между р. Москва и р. Ока».
Утро вечера мудренее — точно сказано в поговорке! Павел Алексеевич проснулся от громких голосов, от веселого шума. Посреди землянки стоял полковник Осликовский и, запрокинув голову, пил из кружки. Вытер рукавом шинели рот, шагнул к Белову:
— Т-т-товарищ ге-генерал! Крымская дивизия взяла Высокое! За-за-захвачен штабной немецкий офицер с важными бумагами.
— Спасибо, Николай Сергеевич! Спасибо! Где пленный?
— К-к-кононенко забрал. В штаб корпуса повезли.
— Михайлов, коня!
Пленный оказался капитаном из штаба 13-го армейского корпуса. Когда приехал Белов, Кононенко уже заканчивал допрос. Отвечал капитан очень подробно и многословно. Павел Алексеевич строго взглянул на Кононенко: почему такой разговорчивый гитлеровец? Однажды был случай — «поднажали» начальник разведки и переводчик на пленного, так припугнули, что немец всему поддакивал, со всем соглашался, наговорил черт знает что. Тогда Белов сделал внушение своему разведчику: ненависть к фашистам одно, а порядок, интересы службы — выше других эмоций. От «языка» нужны достоверные сведения, а не испуганная болтовня.
С тех пор Кононенко на допросах вел себя сдержанно, только глаза выдавали его: от одного взгляда пленные пятились, втягивая голову в плечи. Но с этим штабным офицером все иначе. Он не испуган. Наоборот, самоуверенный капитан просто не считал нужным скрывать что-либо. Уже сегодня его сведения устареют. В ближайшие дни немецкие войска возьмут Москву. Остальное не имеет значения.
У пленного нашли боевой приказ, из которого Павел Алексеевич узнал: только в первом эшелоне против его группы действовали три вражеские пехотные дивизии: 17, 137 и 260-я. Еще три спешили на усиление.
На душе сразу стало спокойней. Его группа хоть и не добилась заметного успеха, но сковала крупные силы противника. А это уж кое-что значило.
Пленного капитана и захваченные документы отправили в штаб Западного фронта. Одновременно Белов запросил разрешение перейти к обороне — слишком уж не в его пользу было соотношение сил.
Подсчитывались потери. Их было много. Больше трех тысяч бойцов и командиров выбыло из корпуса в серпуховских лесах. Столько же, вероятно, потеряли и немцы.