Отец мой преподавал немецкий и латинский языки. Я учился в реформатской гимназии в Москве, где живу с 1910 года. [378]
Если кому-нибудь интересно мое детство, пусть он представит себе городского мальчика из бедной, но интеллигентной семьи, снимающего вечером для сохранности гимназический мундирчик и надевающего заплатанные штаны и поношенную куртку; футболиста; домашнего электротехника, постоянно пережигающего электролампочки во всем доме; завзятого читателя Джека Лондона, мечтающего о мужественных приключениях, скучающего среди домашней экономной жизни и обещающего себе построить собственную жизнь иначе. Ручаюсь, что вы знавали таких ребят.
По бедности нашей семьи на летние каникулы я в годы войны никуда не ездил, а оставался в Москве и работал во Всероссийском Земском союзе. Сначала таскал «посылки для военнопленных», а потом повысил свою квалификацию и стал упаковщиком этих посылок. Затем занимался у частного хозяйчика расклейкой всяких объявлений, плакатов и афиш. Работа была тяжелая. Имелось три цены: первая — это наклеивать просто так, с земли, насколько рука хватит; вторая — ходить с табуреткой; третья — ходить со стремянкой, причем картофельная мука была своя. Научился хорошо разводить клейстер. Заваривал в ближайших по пути чайных или трактирах. Были зверские маршруты, которые занимали время с самого раннего утра и до темноты, например маршрут Садовое кольцо. Хозяин потом бродил по городу и проверял приблизительно количество расклеенных экземпляров, так что нельзя было половину куда-нибудь выбросить. Груз на себя приходилось брать изрядный: громадные рулоны афиш, стремянка и ведро с клейстером. Особенно плохо было работать на ветру. Смертельными врагами были дворники.
Как-то хозяин дает мне целый ворох маленьких афиш и говорит:
— Иди по Бульварному кольцу и расклеивай на каждом трамвайном столбе так, чтобы можно было читать из трамвайного окна.
Афиши эти были объявлением частного врача о каком-то подозрительном венерологическом кабинете. Тут мое сердце не выдержало, и решил я от этого афишного дела отказаться.
В 1917 году я был в пятом классе гимназии. Революцию воспринял довольно своеобразно. Решил, что довольно мне учиться. Записался в московский отряд бойскаутов. Этот отряд состоял из буржуазных сынков и молодых людей приблизительно одинакового со мной возраста и социального положения, соблазненных военной формой, военными самокатами и карабинами. Летом мы стояли в лагерях в Сокольниках и наводили панику на окружающих дачников усиленной стрельбой по ночам. [379]
Из скаутского отряда я скоро выбыл. Случилось это так. Купил я наган. Был у меня приятель, тоже бойскаут, а у него в свою очередь был приятель — подозрительный молодой человек неопределенных занятий. Они вместе решили ограбить писчебумажный склад. Имел я неосторожность продать наган этому самому подозрительному типу. Тот нацепил фальшивые усы, в один карман сунул мой наган, в другой — карманный фонарь, связку отмычек, а за пояс заткнул пистолет «монте-кристо». В таком виде он отправился к складу и был конечно задержан. Спросили: где куплен наган? Неудачливый «налетчик» указывает на моего приятеля; забирают моего приятеля, а тот в свою очередь показывает на меня. Мне было тогда 15 лет. Вечером приходит агент уголовного розыска и вместе с дворником производит у нас в квартире обыск. Ну, конечно находит массу всяких стреляных патронных гильз…
Меня забирают и утром отводят в уголовный розыск. Там спрашивают:
— Сколько было приводов?
Я знал, что приводы есть в динамомашине, приводы есть к станкам, но относительно уголовных приводов я ничего не знал и поэтому задал глупый вопрос:
— А что это такое?
Тут мне посоветовали не прикидываться, потому что все равно, дескать, не поможет. После этого засадили в общую камеру, где я научился таким жизненно важным делам, как например делать стаканы из бутылок. Берется обыкновенная веревка, двое как бы пилят бутылку этой веревкой, причем нужно пилить по одному месту, и после некоторого времени третий капает холодной водой. Бутылка распадается на две части. Это единственно полезное, что я вынес из моего трехнедельного сидения…
Суд прошел очень быстро. Симпатичный, совершенно белый старик в долгополом черном сюртуке долго меня стыдил, и после этого я был отпущен на поруки отца.
Нужно было думать о заработке. Отец начал болеть и не работал. Работали мать и я. У моего отца был знакомый, имевший на углу Солянки малюсенькую ремонтную мастерскую. Там чинились мясорубки, примусы, кастрюльки, детские коляски. Работали мы с ним вдвоем. Я получал половину назначенной за ремонт цены. В мастерской было темно, грязно и всегда страшная копоть. Помнится, меня изводила одна гражданка, которой я чинил детскую коляску. Нужно было сделать новые спицы и новую нарезку колесных [380] втулок. Металл был плохой, резьба не держалась. И вот регулярно, через каждые несколько дней, приходила эта гражданочка с многословными жалобами на низкое качество ремонта. Много крови мне перепортила ее детская коляска. Был я в то время вечно замызганный, закопченный, но очень гладко выбритый: мы занимались точкой безопасных лезвий, и я пробовал их на себе. Даже руки до самого локтя были всегда гладко выбриты, так как на них пробовались отточенные лезвия. Мне скоро надоели эта работа и постоянная брань с заказчиками.