Однажды я прочел на улице объявление о девятимесячных курсах радиотелеграфистов. Стал посещать курсы, одновременно днем продолжая работать. Курсы помещались на Гороховской улице. В помещении было холодно. Каждый вечер выдавалось «усиленное» питание — кусок черного хлеба и чайная ложка повидла. Во время приема на слух мерзли руки; сидели мы конечно одетые.
В 1920 году кончил эти курсы. Помню, как-то придя домой, рассказал больному отцу, что сам слышал работу испанской радиостанции. Отец был очень экспансивным человеком, страшно обрадовался, возгордился и немедленно сообщил всем родственникам, что Эрнест слышал собственными ушами Испанию.
На курсах было 40 человек. Я кончил первым по скорости приема и был рекомендован на Люберецкую радиостанцию. Отправился туда на первое дежурство. Для проверки за параллельный телефон сел сам заведующий радиостанцией, весьма нелюдимый, черный, как таракан, товарищ. С ужасом я заметил, что он легко и свободно без пропусков записывает слабые сигналы. Я же не могу полностью принять ни одного слова. Помнится, это была пресса, передаваемая радиостанцией Лиона. В конце приема я сидел над чистым листом бумаги с несколькими буквами. Ни слова не говоря, заведующий ушел. Через час на стене висел приказ: «За полной непригодностью к работе на радиостанции увольняется т. Кренкель».
Тут я взмолился. Попросил разрешения хотя бы две недели попрактиковаться. Мой провал объясняли отсутствием тренировки в настоящих эксплоатационных условиях и привычкой к громкой и легко принимаемой классной работе. Мне было разрешено практиковаться две недели, но уже через неделю я мог нести и самостоятельные дежурства. Вскоре я бросил свою работу в мастерской. Продолжая работать на радиостанции, одновременно стал готовиться в радиотехники. [381]
В краю белых медведей
В 1924 году, не дотянув полгода до диплома, бросил учиться: Потянуло побродить и обязательно захотелось на море.
Второй раз уже я бросил ученье. Это потому, что по натуре я человек практики и действия. Люблю живое дело. Если оно меня увлекает, — работаю, не щадя сил. А корпеть над книгами трудно. В канцелярии я бы наверно умер со скуки, и меня бесславно похоронили бы без музыки и речей.
Собрал я немного денег и отправился самостоятельно в Ленинград, чтобы попасть на один из пароходов, работающих на заграничной линии. Прибыв туда, с печалью узнал, что ходит всего лишь два парохода и что радистов, претендующих на место, более 20 человек, притом все старые «зубры», имеющие большой стаж. Таким образом мои шансы были ничтожны.
В Москве один знакомый дал мне записку к своему ленинградскому приятелю. Тот работал машинистом на маленьком грузовом пароходе «Профсоюз», стоявшем на Неве у «Масляного Буяна». Туда я ходил спать. Я страшно гордился тем, что ночую на настоящем пароходе, и поэтому всеми ухватками старался походить на старого, испытанного морского волка. Приобрел себе тельняшку, фуражку морского образца и трубку. Ночевать на настоящем пароходе в жалкой штатской одежде казалось мне неприличным.
Каждый день я ходил в контору Балтийского бассейна в надежде, что может быть удастся найти себе место. Там я подсаживался к радистам и слушал их разговоры, куря свою трубку молчаливо, как подобает суровому моряку.
И вот однажды среди них зашел разговор: какое-то учреждение спешно набирает радистов, для того чтобы направить их на какой-то северный остров. Расспросил, где это учреждение находится. Мне показали на большой желтый дом. Впоследствии этот «большой желтый дом» оказался адмиралтейством. Направился туда и, несмотря на мою молодость и малый стаж, был принят с распростертыми объятиями. В два счета я оформился и даже получил деньги. Это было мне наруку, так как «Профсоюз» ушел, а у меня не было денег на ночлег, и последние две ночи я спал в Екатерининском сквере, негодуя на ленинградскую публику, которая так поздно гуляет и мешает мне спать.