Мы с ней в ту ночь до утра ходили, все разговаривали. Дал я ей тогда слово учиться и к прошлой жизни не возвращаться.
Осенью получил путевку в рудкоме и поехал в Москву на художественный рабфак.
Москва
«Побединский рудник, Рязанская губерния, Скопинский уезд, т. А. Пожарову.
Здорово, Аркадий! Вот я уже в Москве. Живу — не тужу, а приключений куча. Приехал я и сразу с письмом Ивана Марковича к его знакомым. Приняли хорошо. Пошел шататься, Москву смотреть. Заблудился, задержался поздно, не захотелось мне мало знакомого человека ночью тревожить Решил — переночую где-нибудь. Оказывается, в Москве переночевать-то негде. Забрел я на Арбате — улица такая — в погребок, взял бутылку пива, думаю, растяну ее до утра. Просидел до четырех часов, даже заснул. Официант меня разбудил. «Пора, — говорит, — сматываться, гражданин». Ходил до утра. На дворников любовался, как они улицы метут.
Пришел я утром в свой новый дом, а на женя косятся. Вот, думают, приехать не успел, а уже загулял. А я и не гулял вовсе. Я их беспокоить не хотел..
С экзаменом у меня получилось паршиво. По русскому провалился, по математике безусловно, по политграмоте тоже, только по искусству сдал на «хорошо». Дали мне рисовать натюр-морт и голову. Натюр-морт — кувшин, тряпки какие-то, в общем мура. А голова — живая девушка, даже очень симпатичная. Нарисовал я хорошо, а мне сообщают результат: отказать в приеме. Пошел я тогда на рабфак и говорю: «Товарищи! Ведь я же нигде не учился. Давайте попробую. Если я в первый год не догоню всех, — исключайте меня ко всем чертям». Подумали они, посовещались, приняли.
Поместили нас в общежитии. Народу — тьма, а я — комендант. Ребята веселые, устраиваем мы тут такие кордебалеты, что со смеху живот надорвешь. За эти четыре месяца я так привык к этой жизни, кажется мне — всю жизнь так жил. С деньгами немножко туговато. Но в общем подрабатываем, диаграммки рисуем. Это на художественном языке называется халтура. Тут один парень, Костя, посылку из Ростова получил, мы ее в полчаса прикончили. А вообще жить можно. Тут недалеко от нас огороды. [431]
Так если уж очень туго приходится, — мы в поход. Конфискуем картошку и капусту, получается мировой обед. В общем живем, как студенты: не богато, но весело.
Напиши мне, что сейчас на руднике делается, что Мишка Зубров делает. С кем ты любовь крутишь? У нас тут девушек много.
Как работает драмкружок? Напиши про все подробно.
Ну, тороплюсь, Аркаша, пришли ребята, сейчас заниматься будем. Пиши. Твой друг Федя.
Не знаешь ли ты, где Мария? Получил от нее два письма, а больше не пишет. Не обижайся на кляксы, чернила паршивые. Чорт знает, из чего их делают! Будь жив.
Да, еще просьба: пришли мне учетную карточку, а то меня в ячейке не прикрепляют. Комсомольский билет со мной, но без карточки не прикрепляют, хотя нагрузку уже дали — в стенгазете. Ну пиши. И обязательно карточку не забудь.
Федя»
Это письмо написал я своему другу Аркадию Пожарову. Написал, а все никак отправить не собрался. Марок не было, а купить забывал. Так оно у меня и завалялось. Я его не выбрасывал. Думал: увижусь когда-нибудь, покажу, что не забывал, писал все-таки.
Занимался я вначале неважно. Все никак не мог к усидчивой работе привыкнуть. Ребята меня ругали. Обещал подтянуться. Действительно, к концу первого курса сдал зачеты хорошо.
Летом поехали мы на Кавказ путешествовать, а денег у нас — кот наплакал. Литеры бесплатные. Докатили до Новороссийска, а там начали художественную работу искать. Художественной не нашли, а в совхозе Абрау-Дюрсо нанялись виноградники полоть. Ели сало и мамалыгу. Подзаработали немножко и пешком по Кавказу шатались.
Затем второй курс. Третий. Каждый год мы летом путешествовали. Один раз по Крыму бродили, а другой раз на лодке по Волге плавали. Я с каждым годом все лучше учился. На третьем курсе увлекся карикатурой. Удачно очень у меня получалось. Начал понемножку шаржи делать на товарищей и карикатурки уморительные. Нельзя сказать, чтобы я серьезно обдумывал свою работу и увлекался ею. Обстановка была такая, что больше веселились и валяли дурака, чем работали. Артисты и музыканты, да и наши художники ходили с бантиками и в брюках трубочкой. Не все конечно, но многие из них увлекались Есениным, и богемщина у нас процветала.
Меня это касалось постольку, поскольку шум был вокруг этих дел, а вообще есенинского духа во мне не было. Я был веселый парень, всегда шутил, смеялся и выдумывал всякие аттракционы. [432]
С комсомолом после рудника я не расставался. Вступил в 1925 году и с тех пор активно работал.