Зоологи сидели скучные, выполняли общую работу, а по специальности нечего было делать.
Жалко мне их стало. Я решил дать им работу. Почему, думаю, для науки не пострадать?
Я подошел к Стаханову и сообщил ему, что видел следы медведя недалеко от судна, но сомневаюсь, медведь ли то был в самом деле. Нарисовал ему неправильный след.
Он авторитетно заявил, что след медведя вовсе не такой, а вот [437] какой, нарисовал мне на бумаге след медведя и показал, как медведь ходит.
Я незаметно взял эту бумажку и по чертежу сделал себе подметку огромного размера из дерева, снизу обил войлоком и парусиной, чтобы края были незаметны. Спереди забил по пять гвоздей на каждой подметке, утолстил их, вообще сделал форму когтей и однажды вечером прошелся невдалеке от судна. Потом ушел на голый лед, для того чтобы скрыть следы.
Первым увидел следы наш подрывник Вася Гордеев. Он сообщил всем, что видел следы медведя невдалеке от судна.
На другой вечер я проделал такую же штуку, но уже больше следов наделал, прошелся и скрыл эти следы под ропаком на льду.
На корабле начинаются разговоры о медведе. За обедом говорят, что нужно организовать охоту.
Так я проделывал примерно в течение пяти дней. Все наши охотники стали чистить свои ружья. Сергей Семенов где-то стащил кусок сала, собирался поджарить и выставить для приманки. У него винчестер целый год не чистился, весь заржавел; по этому случаю он целых два дня отдирал ржавчину и приводил винчестер в порядок.
Стаханов и Белопольский ежедневно ходили осматривать следы. Зарисовывали, измеряли, часто их можно было видеть ползающими по снегу и изучающими следы. Их записные книжки и дневники наполнились новым «научным материалом». Между ними разгорелся спор: Стаханов утверждал, что это самец и в нем весу не менее 85 пудов, а Белопольский с пеной у рта доказывал, что это самка. Последнее меня совсем обидело. Какая же я самка?
«Научные работы» продолжались ежедневно. Стаханов и Белопольский убеждали всех, чтобы не топтали следов. Несколько следов было обито колышками, как в заповеднике.
На борт вывешивался для приманки кусок мяса. Повар к мясу привязал веревочку, а другой конец веревочки через иллюминатор провел к себе в каюту, привязав колокольчик в расчете на то, что медведь дернет мясо, звонок зазвенит, он выйдет и убьет медведя.
Я вышел, осторожно снял мясо, ободрал его гвоздем, сделал следы медвежьих зубов и повесил мясо на место.
На следующий день меня разоблачили. Вахтенный матрос нашел следы-лапы — я их неаккуратно спрятал за шлюпкой. Стало известно, что это за «медведь». Зоологи, ругаясь, вырывали из дневников «научные записи»… [438]
«Челюскин» погиб, и мы очутились на льду. Гибель нашего парохода в первый момент как-то придавила нас всех. И грустно так было и обидно, что погиб Борис Могилевич, наш товарищ, молодой и хороший парень. Но хандрить было не время.
Первые восемь дней я не зарисовывал нашу жизнь на льдине. Обстановка была такая, что нельзя было даже карандаш держать в руках. Кроме того у меня не было бумаги — все погибло на корабле. И только, когда Отто Юльевич предложил мне свою бумагу, я принялся за работу. Прежде всего приступил к оформлению стенгазеты «Не сдадимся!» Работал в довольно тяжелых условиях: оформлять и рисовать приходилось в буквальном смысле на четвереньках, потому что места в палатке было мало, а когда все работали на аэродроме, и я там работал. Света мало. Освещала палатку коптилка.
В хорошую погоду мы играли в городки, волейбол, футбол. Устраивали вылазки на лыжах. Был организован хор.
Утром иногда встаешь и слышишь: «Не спи, вставай, кудрявая…» Лицо все в инее, но народ быстро подбодрится, встает, завтракает и идет на работу.
Некоторые все-таки робели с непривычки. Был такой случай. Парень один сидел у себя в палатке, пел песню. Взгрустнулось ему что ли, но песню он выбрал жалостливую — про ямщика, который замерзает в степи. Пел, пел и так сам себя расстроил, что заплакал. Ну, тут конечно окружили его все, начали смеяться, шутить, но смех вышел какой-то фальшивый. Было это в первые дни пребывания на льдине. Всем-то не очень весело было. Так что я и мои товарищи «юмористы» решили во что бы то ни стало поддерживать веселое настроение, и в свободное время мы все чудили.
Я был совершенно уверен в благополучном исходе нашего вынужденного плена.
Телеграммы правительственной комиссии и особенно приветственная телеграмма Политбюро и товарища Сталина говорили о том, что мы безусловно будем спасены. Когда наступил этот незабываемый день и я, закутанный, вошел в кабину самолета, мне даже сделалось немного грустно от того, что жизнь на льдине, такая размеренная и отстоявшаяся, приходит к концу.