Гриша Дурасов доволен этой работой — его необычайной силе есть где развернуться. Он каждый раз переправляет на окраину площадки пудов по пять льда, а если нет подходящей льдины, то берет сразу две или три, чтобы не ходить впустую.
— А ну, навались, навались, не товар, а золото! — кричит во всю глотку Ваня Нестеров, у которого лед не крошится, а отваливается солидными кусками.
— Эх, сам бы носил, да вас жалко, — продолжает он, пытаясь отколоть глыбы побольше.
Но работники не сдаются, несмотря на все усилия Вани, и с шутками продолжают растаскивать ледяные глыбы.
Коварство нового аэродрома сказалось на другой же день. Еще вечером, придя с работы, бригада Ширшова сообщила нам, что через гряду ропаков в южном конце аэродрома, которую мы тоже предполагали расчистить, прошла трещина и лед в этом месте начал двигаться. На утро другого дня мы увидели, что эта трещина разошлась на два метра и подвижка льда прекратилась. Посоветовавшись с Бабушкиным, мы решили использовать эту майну и начали сбрасывать в воду ропаки, оставшиеся по краям трещины от прежнего торошения. Расчет был прост. Сбросить лед в трещину легче, чем оттаскивать его на окраину площадки; дня через три трещина смерзнется, и мы, забросав ее снегом, удлиним наш аэродром на сто метров.
Но придя на другой день, мы увидели, что вся наша работа [29] пропала даром. Ночью опять была подвижка, трещину сжало, и все сброшенное нами в воду выперло опять на поверхность, образовав на месте узкой полоски воды еще более высокую гряду, расчистка которой была почти невозможна, так как потребовала бы огромнейшего количества времени.
Пришлось отказаться от удлинения аэродрома с этой стороны, и мы, закончив основную расчистку ропаков посредине (она продолжалась не неделю, а всего три дня), принялись удлинять аэродром с северной стороны, где лед был еще крепок и не было оснований бояться его передвижек.
В то время мы не занимались размышлениями, а просто делали свое дело. И только теперь, вспоминая пережитое, делаешь некоторые выводы. Как сильно меняются и взгляды и сами люди в связи с обстоятельствами! Первое время жизни в лагере, по распоряжению Отто Юльевича, в большие морозы и пургу мы на работу не выходили, так как руководство боялось, что могут быть случаи обмораживания, а кроме того в пургу легко было потерять дорогу и заблудиться. Но с течением времени обстоятельства изменились, а пурга и морозы не прекращались. И вот мы стали работать в большие морозы и при пурге, когда на расстоянии километра не было видно нашей вышки; это стало делом обычным и никого не смущало.
В начале апреля мы были обладателями двух аэродромов: основного, около которого стояла палатка с жившими в ней четырьмя ребятами, и запасного, расчистку которого мы только закончили. В лагере был объявлен выходной день, и все занялись приведением в порядок своей обуви и одежды, а некоторые — благоустройством своих палаток.
В середине дня по лагерю прошел слух, что передвижкой льдов ночью сломаны оба наши аэродрома. Этот слух произвел на всех очень тяжелое впечатление, так как мы знали, что вблизи подходящих площадок нет, а поэтому быстро подготовить новый аэродром нам не удастся.
Отто Юльевич вызвал меня к себе в палатку и приказал, чтобы я вместе с т. Бобровым отправились на аэродром и проверили слухи; мне кроме того было поручено точно вымерить площадки, набросать их план и подсчитать, сколько часов работы потребуется на каждом участке.
Сколотив деревянный циркуль с постоянным раствором ног («саженку», как его называют в колхозах), мы отправились в дорогу при сильной пурге, слепившей глаза. [30]
Оказалось, что дело не так плохо, как передавали в лагере. Через середину основного аэродрома прошла трещина шириной до 65 сантиметров, но подвижка льда прекратилась совершенно. Запасной аэродром пострадал больше. Половина его была совершенно уничтожена, но из остатка при хорошей работе можно было в один день соорудить приличную площадку.
Вернувшись в лагерь, мы доложили Отто Юльевичу о результатах наших обмеров, а вечером на собрании я сделал об этом сообщение всему коллективу челюскинцев.
Шмидт дал распоряжение с утра приступить к работе. Уже через четыре часа работы основной аэродром был готов к приему самолетов. Казалось, каждому из нас хотелось доказать, что мы сильнее льдов и нас не одолеют ни разводья, ни сжатия.
Трещину на основном аэродроме забили крупным льдом, сверху натоптали снегу, а мелкие торошения в отдельных местах поля счистили. К концу дня нельзя было найти и следа от недавних повреждений.
Зная, что самолеты могут прилететь каждую секунду, люди работали с особенной энергией. Работа, на которую в обычных условиях мы потратили бы день, была выполнена в два часа. Несмотря на мороз, пот ручьями лил по лицам челюскинцев, разбивавших ледяные глыбы и бегом отвозивших их на санях в сторону, на границу вновь намеченной площадки. [31]