Пока длились последние полторы минуты, никто не работал. Застыв на местах, мы созерцали последний миг «Челюскина». Только кинооператор Шафран крутил ручку своего аппарата. Я, взобравшись на небольшую льдину, чтобы было виднее, смотрел на «Челюскина» широко раскрытыми глазами, точно желая взглядом охватить все, все! [119]
Едва «Челюскин» скрылся под водой, большинство из нас, движимые чем-то общим, бегом бросились к майне. Я побежал в числе других. Помню, с каким чувством я уставился на зловещую майну. Это было чувство недоверия. Где «Челюскин»? Он должен быть тут вот! Почему его нет?… И вдруг из майны в том месте, где должна была находиться корма «Челюскина», из глубины моря вынырнула плоская зеленая, отвратительная льдина, какая-то трухлявая, изъеденная. Вероятно она долго находилась под днищем «Челюскина», дрейфуя вместе с ним.
Отвратительная льдина была как бы вестником. Она поставила точку над всей долгой хорошей жизнью, прожитой на «Челюскине». Не осталось ничего другого, как внутренне признать: «Да, «Челюскина» нет и не будет».
Надо было начинать какую-то новую жизнь.
Я оглянулся. Сотни и тысячи вещей в беспорядке разбросаны на снегу и льду. Пурга засыпает их. Ага! Вещи следует собрать в одно место, сложить в одну большую груду, иначе к утру не разыщем под снегом и половины.
Я вижу: уже не один десяток товарищей таскает и собирает. Они опередили меня. Пока я созерцал и «признавал», товарищи начали работать.
Я присоединяюсь к ним. Через несколько минут однако приходится работу прекратить.
— Товарищи! Сюда! Людей сосчитать! — кричал Бобров, помощник Шмидта по политической части. Он созывал на перекличку. Он стоял на невысоком ледяном холме, махал руками и кричал, кричал до хрипоты, пытаясь перекричать гуденье и рычанье норд-оста.
Рядом — высокий, сутулый, спокойный Шмидт. Борода его обмерзла. Держит руки в карманах пальто. Перекличка производилась по его приказанию.
На перекличку сбежались быстро и сплоченным полумесяцем опоясали ледяной холм, на котором стояли оба начальника. Шмидт вынул руки из карманов.
— По каютам, Алексей Николаевич, проверяйте. Начните с задней каюты по правому борту и от нее идите к моей каюте, — посоветовал он Боброву порядок проверки людей.
А день уже кончался. Белесая тьма окружила вдруг, как в театре. Исчезла для глаз дневная безграничность ледяных пространств. По исчезнув для глаз, она не исчезла для уха. Масштабы пространств ощущались и звуках. Из их темной глубины попрежнему летел [120] неистовый норд-ост. Он нисколько не ослабевал. Ледяная пыль и колючий снег неслись по всем направлениям. Глаза слепило, резало. Лицо обжигало.
Бобров хрипло выкрикивал очередную фамилию. Голос из «полумесяца» громко отвечал «жив» или «здесь». Когда ответ запаздывал, сердце падало.
Перекличка продолжалась минут семь. За семь минут стали коченеть. До этого были мокры от пота и от того, что во время выгрузки часто проваливались в воду. У некоторых еще раньше были обморожены руки, ноги. В мокрых рукавицах, валенках они начали обмерзать.
Распоряжение о перекличке Шмидт отдал через десять минут после того, как «Челюскин» затонул. Помимо того что перекличка выяснила общий мучительный вопрос, нет ли еще жертв, кроме Могилевича, — мне кажется, что она сыграла и большую организующую роль. Почему? Очень просто. Когда сбежались на голос Боброва и тесным полумесяцем опоясали ледяной холм, в людях возникло знакомое «чувство общего собрания». Это чувство с особой остротой я узнал в Арктике. Сколько раз на «Челюскине» мы собирались! И всякий раз, когда горсть людей, одиноких, заброшенных в морскую пустыню, собиралась вместе, — это каждый раз вызывало замечательное по своей эмоциональной окраске ощущение того, что являешься частицей коллектива.
Так и теперь. Мокрые, замерзающие, усталые, голодные, без крова над головой, мы собрались вместе и привычно, точно в стенах кают-компании на «Челюскине», ощутили себя коллективом.
Во время переклички родились первые организованные мероприятия: коммунисты соединялись парами, группами, советовались, что предпринять, условливались держаться поближе друг к другу, потеснее, поорганизованнее.
Члену бюро Колесниченко и секретарю ячейки Задорову пришло в голову собрать разбросанные по льду оружие и патроны и поручить хранение определенным товарищам. Они заявили об этом Шмидту. Шмидт приказал выполнить немедленно.
Перекличка окончена… Все живы, кроме Могилевича.
Совсем стемнело, но кругом еще можно различить суету, движение, деятельность. Кипит разнообразная работа, впрочем слово «кипит» возьму в кавычки. Все чересчур устали, чтобы давать 100 %. Руки и ноги одеревянели от необыкновенных физических усилий в продолжение дня. Я с трудом разгибаю спину. Поработаешь [121] две минуты и присядешь на льдину отдохнуть, но, отдыхая, тотчас коченеешь. И, сократив свой отдых наполовину, снова берешься за работу.