Точно так же протекал и сегодняшний день. Но когда чай уже закипал в биологическом цилиндре, полотнища палатки раздвинулись, просунулась голова Володи Задорова:
— Давай на бюро, Сергей! Голова скрылась.
— Где будет?
— В палатке Копусова, — донесся голос снаружи, и мне показалась в этом голосе нотка гордости.
Еще бы не гордиться Володе Задорову, нашему секретарю! Первое бюро на дрейфующем льду сейчас займется своими деловыми вопросами… [129]
Первое бюро
Повестка первого бюро была очень короткой — всего один вопрос: «Сообщение О. Ю. Шмидта».
Привожу это сообщение полностью по записи в протоколе.
«О. Ю. Шмидт начинает с того, что с большой гордостью отмечает величайшую организованность, дисциплину, выдержку и мужество, проявленные всем коллективом челюскинцев в момент катастрофы. Очень разнообразный по своему составу коллектив тем не менее показал себя единым и сплоченным в ответственнейший момент экспедиции. Эти блестящие качества коллектива в целом — результат семимесячной политической работы, планомерно проводимой во время похода ячейкой ВКП(б), судкомом и прочими общественными организациями челюскинцев. Много сил отдал этой работе А. И. Бобров.
Тов. Шмидт информирует собрание о мероприятиях правительства по оказанию помощи челюскинцам.
— Положение наше вполне благоприятное. Мы можем спокойно ожидать, когда реализуются эти мероприятия, — говорит О. Ю. Шмидт.
Далее он сообщает об отдельных случаях упадочнических настроений, замеченных партийными товарищами на льдине. Регистрируя эти случаи, Шмидт намечает методы политической работы, которая будет продолжаться в лагере. Конечно о какой-либо массово-политической работе прежнего типа не может быть и речи. Но тем ответственнее роль отдельного коммуниста. Отныне каждый шаг коммуниста, каждый поступок должны быть строго продуманы, взвешены. Каждое слово коммуниста в любом разговоре с беспартийными товарищами — в палатке во время отдыха, на льду во время работы, в случайной беседе — должно быть непрерывной политической работой, которая здесь, в новых, трудных условиях, с успехом заменит нам массовую работу прежнего типа. В любую минуту, в любой обстановке коммунист обязан личным поведением возбуждать мужество беспартийных товарищей. Встречаясь с упадочническими настроениями, он обязан сейчас же ликвидировать их».
Речь Шмидта, то мягкая, товарищеская, теплая, то требовательная, категорическая, суровая, волновала до глубины души. В памяти и сейчас стоит эта палатка, освещенная «летучей мышью» (фонарь особой системы, не гаснущий на ветру), со смутными, неподвижными фигурами членов бюро, сидящих на полу. У камелька, по стене, по темным углам они застыли в разных позах. У тех, кто [130] ближе к фонарю, — напряженное и задумчивое выражение лиц. Вот вздернутое к «потолку» лицо Боброва в очках, на стеклах которых играет пламя «летучей мыши». Вот Ваня Копусов. Он сидит, подавшись грудью вперед, и смотрит через полотнище палатки куда-то в пространство. Куда он смотрит?
Там величаво проходит XVII съезд нашей партии. Туда смотрит сейчас вся страна. Там сейчас история перевертывает одну из самых замечательных своих страниц. А мы сидим здесь и ничего не знаем…
«Ну, что ж, — думалось может быть не одному под волнующую речь Шмидта, — мы ничего не знаем, что делается там, но мы знаем, что мы, коммунисты, обязаны делать здесь. Раз уж случилось, что 100 человек — рядовые граждане нашей страны — неожиданно привлекли к себе внимание всего мира, то мы, коммунисты, находящиеся в числе этой сотни, знаем, что нам нужно делать. Правда, среди сотни не все равноценны. Есть сильные и слабые, есть устойчивые и колеблющиеся. Но мы поможем слабым, подадим им руку. Колеблющимся мы будем непрестанно разъяснять ту очевидную истину, что в минуты опасности, а они несомненно будут, нужно спасать не самого себя, а весь коллектив. Пусть каждый усвоит, что, только спасая коллектив, он вернее всего и спасет себя лично…»