Выступали еще. Вносили разные предложения. Все они отвергались, за исключением одного: организовать товарищеский суд.
Суд состоялся через день. Челюскинцы присутствовали до [137] единого… Барак! Свет коптилок! Торжественный состав суда! Подсудимые, испытывающие невероятный стыд!… И сто пар глаз, блестящих глаз, следят из темноты за судьями, за подсудимыми. Все, кроме судей и подсудимых, лежат или сидят на полу. Те, кто в углах, тех почти не видно: блестят одни глаза.
А за пределами барака — мороз, ветер, полярная ночь. Льдина дрейфует, со льдиной дрейфует барак, в бараке дрейфует суд, подсудимые, аудитория.
Двум товарищам, которые спасли все свое личное барахло, суд разъяснил основную заповедь лагеря Шмидта: если хочешь помочь себе, помогай коллективу; только помогая коллективу, поможешь себе.
В постановлении суда о третьем товарище был один замечательный пункт. Пункт гласил:
«При первой возможности выслать самолетом на землю в числе первых».
После прочтения приговора как-то неожиданно запели «Интернационал». Гимн пролетариата в бараке, на дрейфующем льду — Этого не рассказать! Я вслушивался в знакомые звуки, и дрожь пробегала по телу. Это была дрожь от сознания любви к своей стране, от желания жить и достойно творить дело своей родины здесь, на льдине…
«Осужденные» стали работать хорошо, никто их прошлым не попрекал, все подтянулись.
Единое целое
Партийная работа на льдине меньше всего выражалась в собраниях и заседаниях. В условиях постоянного теснейшего общения всех со всеми заседания и не были чересчур большой необходимостью. Вообще календарю, хронике, плану — этим вещам мало везло у нас.
Но попытки акклиматизировать их бывали.
На одном из открытых заседаний бюро (1 марта) А. Н. Бобров выступил с эффектным планом массовой работы. План предусматривал следующее:
1. Цикл лекций по экономической географии (Баевский).
2. История всеобщая: древняя, средняя (Бобров), новая (Шмидт).
3. Партучеба (Баевский, Бобров, Мартисов).
4. Диамат (Шмидт). [138]
5. Новые языки.
6. Проработка решений XVII съезда.
Кроме того предусматривались эпизодические лекции по самым различным вопросам, в том числе:
о Чукотке, о Персии, об Афганистане, Памире, Китае, Монголии;
о Пушкине, о фашизме, о русско-японской войне на море и прочем.
Заслушав этот план, один из членов бюро остроумно предложил:
— Предлагаю радировать правительству, чтобы оно не спешило с помощью нам: раньше 1 мая мы не успеем закончить учебную программу…
Алексей Николаевич очень рассердился на эту шутку.
Шутка шуткой, но при всем нашем огромном уважении к Алексею Николаевичу, старому большевику (он был уже в партии, а некоторые «члены бюро» еще не родились), большинство товарищей к предложенному плану отнеслось весьма критически. Товарищи попробовали было указать Алексею Николаевичу, что не стоит здесь, на льдине, заниматься вопросами коренной переподготовки людей. Практически все равно это большой пользы не принесет. Здесь, на льдине, важнее занять людей, чем учить их…
Алексей Николаевич выслушал наши возражения и заявил: никто, мол, ничего по существу не возразил, и поэтому он предлагает свою программу на утверждение бюро.
Программу приняли так, как предлагали единодушно критиковавшие товарищи.
Интересно подчеркнуть: все наши заседания, совещания, собрания постоянно были «тематическими», т. е. возникали на определенную тему. В повестках в большинстве стоял только один вопрос. «Разное», «текущие дела» — этого у нас не бывало.
Но основная партийная работа протекала конечно не на заседаниях.
Партийная работа органически входила в общую жизнь лагеря Шмидта, входила как важнейшая составная часть этой жизни, как часть, которая образовывала, формировала, направляла целое. Партийная работа проводилась всегда и всюду: в палатках, на работе, на охоте, в очереди у камбуза. Но конечно к ней не был приклеен ярлык: это, мол, партийная работа, и провожу ее во исполнение такого-то постановления.
В чем же конкретно выражалась эта работа, «техника» этой работы? [139]
Опять нужно сослаться на Отто Юльевича. На первом заседании бюро ячейки на льду Отто Юльевич сказал:
«Отныне каждый жест коммуниста, каждое его движение, каждое его слово — в любом разговоре с беспартийным товарищем: в минуты отдыха, в часы работы, за чаепитием в палатке, в случайной беседе на ходу — должны быть непрерывной политической работой».
Начальнику экспедиции глубоко верили, его любили, по образу его поведения строили собственное поведение. Начальник экспедиции был взволнован, когда говорил эти слова, и мы тоже были взволнованы.