Федя — крупица золота среди нас…
А кто за Федей? Гидрограф, географ и биолог. Три беспартийных научных работника. Но у меня уже составилось твердое убеждение относительно этой троицы. Я убедился: все трое крайне… довольны, что поход «Челюскина» неожиданно получил столь интересную в научном отношении концовку, как дрейф на льдине в неизученном Чукотском море. Один из них даже дал статью в «Не сдадимся!», в которой горячо убеждал челюскинцев на всех деревянных предметах, находящихся в лагере, ставить клеймо: «Челюскин», 1934 г.».
Когда, мол, через несколько лет останки нашего лагеря — лагеря Шмидта будут прибиты к побережьям различных морей, они сыграют очень существенную роль в изучении течений наименее испытанного Чукотского моря… Нет, это славные товарищи, люди, с которыми не пропадешь…
Дальше — наш кинооператор. Он тоже беспартийный. Но главное — он очень молод. Чересчур молод. В нем как бы еще просвечивает образ его матери. Мы все это чувствуем по тому, как он вечерами ее вспоминает. А потом вспоминает блины и пирожки, которые она ему замечательно вкусно приготовляла. Впрочем за это нельзя упрекнуть его. Его мать в Ленинграде не мешает ему оставаться на льдине мужественным и веселым. Он — завзятый певун, остряк и рассказчик. Забавляет нас по вечерам до позднего часа, а по утрам будит песней: [132]
«Вставай, вставай, кудрявая. В цехах звеня, Страна встает со славою Навстречу дня».
Остается еще беспартийный журналист. Этот товарищ совершает уже четвертую полярную экспедицию. К сожалению, в его характере есть резкие, тяжелые черты. Он недостаточно внимателен и чуток к окружающим. У него эгоистические наклонности…
Итак в целом я могу со спокойной совестью похвастать своей палаткой.
— Настроение палатки крепкое, уверенное, чрезвычайно бодрое, — говорю я и даю краткие характеристики всем товарищам.
Когда я кончил, Ваня Копусов вдруг перебил:
— А что же ты не рассказываешь, как один пытался сегодня патефон на самолете отправить?
Вот история! Как я мог позабыть про этот скверный инцидент? Сегодня в лагере с утра ожидали прилета «АНТ-4». Должны были улететь женщины и дети. Норма багажа была ограничена десятью килограммами на человека. Тайком от Копусова, заведующего отправкой пассажиров, один из товарищей пытался переправить к самолету патефон, чтобы его доставили на берег.
Сообщение о патефоне явилось новостью для большинства членов бюро.
Этим я закончил сообщение про свою палатку.
С рассказом о следующей палатке выступил Толя Колесниченко. Он улыбался, рассказывая про свою палатку. Но палатке его в самом деле можно позавидовать. Из восьми обитателей — пятеро коммунистов, один — комсомолец. Мало того, что коммунисты. Большинство — студенты, практиканты Ленинградского водного института, будущие инженеры и судовые механики. Ребята все крепкие, активные, грамотные коммунисты. В партийной жизни на судне они играли видную роль. На льду за эти пять суток выдвинулись еще больше. Трое из них присутствовали на бюро.
«Какие могут быть настроения в такой палатке, как моя?» — говорила улыбка Толи Колесниченко.
О комсомольской палатке, большинство которой составляли кочегары, в протоколе первого бюро записано тоже очень лестно: «Бодрая, молодая, веселая, активная палатка. Настроение превосходное. Вечерами после дневной работы палатка хором распевает челюскинские песни». [133]
Всех палаток было десять. Но представители некоторых из них отсутствовали. Характеристики давали секретарь ячейки Володя Задоров и Толя Колесниченко. В результате сообщений выяснилось, что из всех палаток только две требуют пристального внимания со стороны партийной организации: палатка штурманов, где нет ни одного коммуниста, что затрудняет связь с ячейкой, и палатка строителей.
Но палатка строителей фактически перестанет существовать с завтрашнего дня. Строители полностью переселялись в только что отстроенный барак.
В тот же барак должны были переселиться женщины и дети, а также наиболее слабые физически мужчины. Бюро учло это обстоятельство и наметило соответственные мероприятия.