Как итог всех сообщений представителей палаток и последовавшего обсуждения в протоколе первого бюро записано следующее:
«…выяснилась полная картина настроения лагеря. В целом это настроение можно смело охарактеризовать как очень уверенное».
В заключение были внесены и приняты следующие деловые предложения:
«1. Завтра, 19 февраля, созвать общее партийное собрание, на котором напомнить товарищам об их обязанностях как членов партии.
2. Равномернее расселить коммунистов по палаткам. В барак, где концентрируются в большом количестве беспартийные, женщины, дети, а также слабая в политическом отношении группа строителей, переселить секретаря партячейки т. Задорова и председателя судкома т. Румянцева.
3. Наладить четкую организацию работ по извлечению остатков «Челюскина» и различных грузов, для чего разбить весь состав экспедиции на бригады по новому признаку».
Это постановление было первым шагом на пути к решению задачи, поставленной партийным руководством, — сохранить коллектив челюскинцев в новых, трудных условиях таким же единым, сплоченным, дисциплинированным, каким он оказался к моменту катастрофы.
С точки зрения этой задачи общая поверка настроений челюскинцев, проделанная на первом бюро, имела огромнейшее значение. Первые пять дней на льду были самыми трудными из всех последующих, трудными во всех отношениях. Поверка же показала, что челюскинцы выдержали эту пятидневку очень хорошо. [134]
Точка прицела
На первые дни на льду падает почти целиком все количество (вообще очень незначительное) случаев нарушения трудовой дисциплины, проявления упадочнических настроений и прочих антиобщественных проявлений у отдельных товарищей.
В первые дни произошла например такая история. Отдельные товарищи, участвуя в общей работе по спасению выгруженных с «Челюскина» продуктов, взяли себе в личный запас по нескольку банок сгущенного молока, консервов и кое-каких других продуктов.
Это быстро обнаружили. Последовало категорическое распоряжение Копусова: немедленно возвратить самовольно взятое в общелагерный склад.
Конечно возвратили, но дело этим не кончилось. Прежде всего встал вопрос: что предпринять в отношении виновных товарищей? Нужны ли меры наказания и если нужны, то какие?
Решили: не нужны.
Но в один из ближайших дней созвали общее собрание челюскинцев. На собрании имен виновных не назвали, но много и страстно говорили об их вине. Директива партийного руководства заключалась в том, чтобы отнестись к провинившимся товарищам по возможности бережнее. И хотя ни для кого не было секретом, о ком именно идет речь, — товарищей пощадили: ни одно имя не было названо.
Не все однако согласились с деликатничаньем руководства. В «Не сдадимся!» поступили негодующие статьи. Редакторы «Не сдадимся!» долго успокаивали авторов, своих товарищей, покамест не убедили их, что статьи печатать не нужно.
Редакторы были правы. В дальнейшем, за два месяца, ни одного подобного случая в лагере Шмидта больше не наблюдалось. А вот другой пример.
В момент гибели «Челюскина» два товарища, собравшиеся на зимовку, спасли личное имущество в большом количестве. За время, истраченное на это, можно было бы выгрузить ценные для лагеря вещи.
Этот случай и другой случай прямого нарушения трудовой дисциплины одним из товарищей стали поводом для экстренного заседания бюро. К участию в заседании привлекли актив. [135]
Заседание происходило через три дня после первого бюро, в той же палатке Копусова, почти в том же составе, но атмосфера заседания была иной — раскаленной.
Психологическая ситуация среди партийцев, подготовившая эту атмосферу, в основном возникла на почве решений первого бюро. Суть решений первого бюро (вернее, не решений, а высказываний на первом бюро): хороший, мужественный, дисциплинированный коллектив необходимо сохранить в новых, трудных условиях таким же хорошим, мужественным, дисциплинированным, сохранить во что бы то ни стало, любой ценой!
Заседание бюро началось с того, что один из коммунистов, по инициативе которого оно было созвано, заявил, что сегодня утром в лагере Шмидта произошло неслыханное нарушение труддисциплины. Один из беспартийных товарищей отказался участвовать в авральной работе, мотивируя тем, что он занят другой работой.
Товарищ действительно был занят другой работой, причем эта «другая» работа по неписанному уставу лагеря Шмидта освобождала товарища от всех прочих работ. Каждый челюскинец знал это отлично, ибо каждый челюскинец нес эту работу по очереди.