Я скоро инженер и буду знать, как строить корабли. Я хочу строить арктические корабли, чтобы они резали, крошили, кололи и мяли те льды, от которых погиб «Челюскин».
Познакомился на судне и в лагере с диалектическим материализмом. В институте мы проходили диамат, сдавали даже зачеты, но глубины изучения не было. Лекции Шмидта были много интереснее, много ценнее и много содержательнее и ярче лекций в институте.
… Страна прислала нам спасение. Прилетели самолеты.
Василий Сергеевич Молоков — дядя Вася — предложил желающим сесть в парашютные ящики, тогда он в один полет вывезет не четыре, а шесть человек. Некоторые сочли это риском. Комсомольцы согласились летать под крыльями «Р-5». Одними из первых в ящики в порядке очереди сели комсомольцы. После этого со льдины отправляли на материк многих людей в парашютных ящиках самолетов Молокова и Каманина.
Когда вывезли из лагеря первых двенадцать человек, «медвежата» исполнялись так:
«Вот двенадцать повезли До самой до земли, И в лагере едва Девяносто два».
В дни, когда переброска людей на материк была в разгаре, когда в лагере оставалось все меньше людей, каждый комсомолец готов был улететь в числе последних, уступая очередь слабому товарищу. Если бы у комсомольцев были крылья, они полетели бы, как молодые орлята, освобождая место в самолетах другим!
С Витей Гуревичем произошел такой случай. Прилетел самолет Каманина, а на аэродроме никого нет, Погосов говорит Гуревичу:
— Витька, придется тебе лететь. [153]
— Не моя очередь, я должен быть с тобой на аэродроме.
— Видишь, на аэродроме людей нет, а кому-то лететь надо. Нельзя же самолет отправлять с одними вещами.
— Давай подождем, — упорствует Витя, — может быть кто-нибудь подойдет.
— Ждать нельзя, мотор работает на малых оборотах, задерживать машину не полагается. Сам знаешь.
После долгих убеждений улетел Гуревич, готовый уступить свое место более слабому и менее выносливому товарищу, ибо самые сильные должны были оставить лагерь последними, а каждый комсомолец хотел быть в числе самых сильных…
В числе последних шести челюскинцев, оставшихся в лагере, был Сашка Погосов.
12 апреля, за день до ликвидации лагеря, Погосов остался на аэродроме один. Он пошел в лагерь переговорить с последними жителями. Возвращаясь в сумерки, Погосов с трудом нашел аэродром. Он две недели не был в лагере. От торошений и сжатий дорогу за это время сильно изменило. [154]
Перед сном Саша осмотрел поле, переоделся — белье у него промокло, перекусил, что было, и лег спать. Лег в первый и последний раз один. Ночью проснулся от толчков и треска. Было темно, и он решил не вставать.
Утром 13 апреля Саша осмотрел аэродром. Увидел новую трещину поперек аэродрома, но не широкую и поэтому не опасную. Тогда он флагом и костром подал знак в лагерь, что аэродром цел.
Часов в двенадцать дня задымил костер в лагере. Это значило — есть радиосообщение, что самолеты вылетели. Вскоре показались три самолета. Еще вчера просили забрать из лагеря всех сразу. Бобров не мог улететь раньше других — он начальник экспедиции и должен оставить лагерь последним… Воронин — капитан. И он должен уйти последним… Кренкель не мог улететь потому, что он радист, он поддерживает связь с миром. Погосов тоже считал, что он должен улететь последним, ибо он начальник аэродрома…
Прилетели Водопьянов, Каманин со штурманом Шелыгановым и Молоков. К Каманину сел Загорский. Туда посадили и восемь собак. К Водопьянову сели Бобров, Кренкель и Иванов. К Молокову — Воронин и Погосов.
Когда все было готово, Погосов зарулил все машины в конец аэродрома. Первым взлетел Каманин, потом Водопьянов. Погосов развернул самолет Молокова и, держась за крыло, на ходу вскочил в машину. Молоков сделал по просьбе Воронина два прощальных круга над лагерем и взял курс на берег.
Последним обитателем лагеря был комсомолец Сандро… И когда он ногами оттолкнулся от льдины, — лагерь Шмидта перестал существовать… [155]
(обратно)Кочегар И. Румянцев. Судком
Председателем судкома «Челюскина» меня выбрали в январе 1934 года, когда мы находились на судне и дрейфовали по Чукотскому морю.
Прежде чем рассказать о нашем необычайном судовом комитете на льдине или, как правильнее будет его назвать, о нашем «ледкоме», мне хотелось бы в нескольких словах рассказать о том, как я попал на «Челюскина».
Родился я в Нарве в 1895 году. Отец мой был кондуктором, мать — ткачихой. Работать я стал с 12 лет, когда умерли родители. До 16 лет работал на фабрике Кренгольмской мануфактуры конторским мальчиком, потом учился на ткача и затем пошел плавать. Мальчиком зачитывался романами Жюль-Верна, Майн-Рида, и книжки эти очевидно сыграли не малую роль в выборе мною профессии.