— Советские летчики не подгадят, — таково общее убеждение. И боцман умолкает.
Синцов просовывает голову в палатку; мы требуем, чтобы он позвал Громова с патефоном. Приходит Громов, заводит «Черные глаза», сразу делается веселее. Просим Синцова, чтобы он спел что-нибудь — это вызывает общий смех: все знают, что если Синцов запоет, то и медведи разбегутся. Но Синцов петь не хочет, говоря, что он на вахте, а на вахте петь нельзя.
На следующий день после работы идем на информацию к Отто Юльевичу. Сегодня он не весел, как всегда, а нахмурен. Читает телеграмму, что два самолета из каманинской группы отстали.
Вечером в палатке боцман с Ломоносовым наседают на нас:
— Что, как самолеты? Итти надо!
А когда прилетела первая воздушная птичка Ляпидевского, боцман больше всех стал хвалить летчиков. Что нам оставалось с ним делать? Такой уж у него непостоянный характер.
Через месяц налетела к нам целая эскадрилья. К тому времени уж никто не сомневался в славных советских летчиках.
А боцман был очень доволен, что ему пришлось вылететь из лагеря последним, с восемью собаками. [197]
(обратно)Матрос М. Синцов. На вахте
Дни в работе идут незаметно-это, пожалуй, общее правило для всех. Так было и у нас на льду, в палатках, после гибели судна. Скучать не приходилось. О самоспасении нечего было и говорить, а для того чтобы нас спасли, нужно было приложить и нам много труда. Нужны были аэродромы, и их приходилось делать среди ропаков и торосов. Сделанное в несколько дней усилиями 60–70 человек ломалось в несколько минут силой ветра. Но работа была не только на аэродромах. В лагере беспрерывно шла откопка лесоматериалов, зажатых льдом после всплытия.
Да, была работа, и дни шли ясные, туманные, морозные, ветреные и штурмовые, шли незаметно и быстро.
После трудового дня нужно и отдохнуть. Но можно ли спать спокойно, зная, что каждую ночь может быть сжатие или разводье, Зная, что оно может погубить наше продовольствие, топливо и в конце концов раздавить или опрокинуть самую палатку? [198]
Поэтому уже на вторую ночь после гибели судна был назначен вахтенный матрос, который с винтовкой за плечами, одетый в теплую малицу, ходил по лагерю в течение всей ночи. И спящим нечего было бояться внезапной опасности.
В день моего дежурства дул сильный северо-восточный ветер, временами доходя до восьми-девяти баллов. Бешено неслись поднятые ветром со льда снежинки, обжигая лицо.
Снег набивался во все щели, и там, где несколько минут назад было ровное место, теперь мог образоваться сугроб. Палатки содрогались от бешеного натиска ветра, и, несмотря на то, что камельки были докрасна раскалены, в палатках было прохладно.
Наступил вечер. Ветер не утихал, а, наоборот, стал сильнее. Температура была ниже 30°. Ночь обещала быть еще более бурной.
Моя вахта с десяти часов вечера до трех часов ночи. Вахту мне сдает Миша Ткач, прозванный нами попросту Мишко.
Мишко с Украины. И никогда раньше не бывавший на Севере, он теперь с такой же легкостью переносит морозы и холодные ветры, как и мы, северяне. Правда, лицо у него еще в начале зимы несколько раз обмерзало, но теперь и оно привыкло.
— Ну, как дела, Мишко? — спрашиваю я.
— Во! — подняв кверху большой палец, облеченный в меховую рукавицу, отвечает он, и лицо его, покрытое инеем, расплывается в улыбке.
— Все в порядке? Умка (белый медведь, по-чукотски) не приходил?
— Да пока все в порядке. Умка обещал зайти.
— Как ветер?
— Стал еще сильнее; теперь порывами до восьми баллов, пожалуй, начнет опять гнать. Около камбуза потрескивает иногда, но это наверное от мороза.
— Кто вахтенный штурман?
— Михаил Гаврилович, — говорит он, передавая мне винтовку.
Проходит еще полминуты, и Мишко скрывается в палатке, где его ждет горячий чай. Иду к палатке штурманов. Стучусь.
— Михаил Гаврилович, на вахту заступил Синцов.
— Олл райт. Наблюдай лучше, о всяком изменении ветра или подозрительном шуме немедленно сообщи мне.
— Есть! — отвечаю я и, вскинув винтовку на плечо, иду по лагерю.
Лагерь невелик. В нем всего 12 палаток, склад продуктов, камбуз и барак, Барак в ста метрах от лагеря, и его сейчас сквозь тьму ночи и снежную пелену не видно. [199]
Из палаток несутся громкие разговоры, хохот, песни. Из палатки писателей (она названа так потому, что там живут наши корреспонденты, оператор и научные работники) сквозь гул ветра несутся мелодичные звуки патефона.
Как странно это: 104 человека на льду вдали от берега — и звуки патефона, звуки заграничного фокстрота. Я большой любитель музыки, и сейчас, несмотря на то, что ветер чуть не сбивает меня с ног, а снег набивается в капюшон малицы, я останавливаюсь и слушаю. Сколько сразу всплывает воспоминаний, картин жизни на берегу и на судне… Перед глазами возникают ярко освещенный салон, три обеденных больших стола, пианино и небольшие проходы между столами. В салоне много народу. За пианино сидит Борис Громов.