Федя Решетников дирижирует. Оркестр состоит из гитаристов, балалаечников и мандолинистов. Гремит музыка. Две-три пары танцуют. Среди танцующих Борис Могилевич. При воспоминании о нем в памяти всплывает картина его гибели.
Судно быстро погружается. Треск, шум, грохот катящихся по палубе бочек и спокойная фигура Бориса с трубкой во рту. Он стоял тогда около борта, выжидая удобного момента, чтобы соскочить. Но неверно рассчитал. Его с силой ударила бочка, сшибла с ног, а затем судно скрылось под водой, оставив после себя водяную воронку и глыбы льда. Бориса не было…
Патефон кончил играть. Я отрываюсь от своих дум и воспоминаний. Холод дает себя знать. Начинаю быстро ходить по лагерю. Так проходят незаметно час-два. В палатках затихли разговоры я смех. Все спят. Но вот сквозь шум ветра я ясно слышу треск льда. Сначала тихо, но чем дальше, тем явственней шум нарастает и приближается. Вот он уже идет от камбуза. Первой мыслью, пришедшей мне в голову, было разбудить штурмана. Я уже направляюсь к палатке штурманов, но вдруг шум затихает. Сразу отлегло.
Иду к камбузу. Там лед немного сжало, образовало грядку торосов. За ней я мысленно вижу большой вал льда, который подмял под себя ледяное поле в двести метров, окружавшее судно. Когда лопнуло это поле, не в силах был сопротивляться сжатию и пароход.
Ярки картины прошлого. А вот теперь в голову приходит мысль о том, что будет с нами, если раздавит поле, на котором раскинулся лагерь… [200]
Что будет? И сейчас же возникает другое воспоминание. Еще-не так давно в бараке Шмидт зачитывал сообщение о том, что спасать нас вышли три судна, на которые погружены самолеты, аэросани, тракторы, собаки и наконец два дирижабля.
Это сообщение было встречено громкими аплодисментами. Два дирижабля! Вот передо мной опять всплыла картина. Земля Франца Иосифа. 1931 год. На пароходе «Малыгин» мы стоим в бухте Тихой на острове Гуккер.
Вечер. Хорошая погода, и вдруг на горизонте появляется черная точка. Она все растет и растет. Это «Граф Цеппелин», огромный воздушный корабль длиной в четверть километра.
Он плавно садится на воду бухты. Ему не нужно аэродромов, ему нечего бояться, что поломает посадочную площадку. Он сядет везде. Правда, я знаю, что наши дирижабли еще не так велики, как немецкий «Цеппелин», но все же…
Да. Не то, так другое средство будет применено для того, чтобы спасти нас. Не сегодня, так через неделю, месяц, но мы будем опять на берегу.
Ветер попрежнему и с той же силой налетает на наши палатки, стараясь разрушить их, пытаясь свалить меня с ног.
Но в воспоминаниях прошедшего, в мыслях о дальнейшем незаметно проходит моя вахта. Иду будить сменяющего меня.
Через десять минут он выходит. Передаю ему то же, что и мне передал Мишко, и иду в палатку, где все спокойно спят в своих меховых мешках.
А вахтенный, как красноармеец-пограничник, охраняющий свое государство от нападения врагов, ходит по лагерю до рассвета, оберегая спокойствие спящих. [201]
(обратно)Заместитель начальника экспедиции И. Баевский. Почему мы не пошли пешком?
Почему мы не пошли пешком, почему мы дожидались самолетов?
Лагерь Шмидта от ближайшей точки побережья Чукотки отделяло расстояние всего в 130–140 километров. Это как будто не так много, но почему же мы не пошли пешком? Высадившись на лед, мы с большой страстностью и вниманием продумывали пути спасения. Первые дни все склонялись к мысли об отправке в лагерь собачьих нартовых упряжек с Чукотки, хотя трудности предстоящего пути были ясны. Окрестности лагеря Шмидта давали нам ясное представление, что может ждать нас в дороге: вздыбленные глыбы льда, ропаки, трещины, провалы между ропаками, запорошенные глубоким снегом.
Немедленно после установления радиосвязи с Уэлленом нас известили: срочно организуется поход собачьих нарт. Созданная в Уэллене тройка очень быстро наметила план спасения, провела мобилизацию всего возможного в этом районе собачьего транспорта и тут же вышла из Уэллена в направлении на мыс Сердце-Камень. [202]
От Уэллена до мыса Онман километров четыреста. В среднем собаки проходят 70 километров в сутки. Следовательно путь до мыса Онман (одной из ближайших к нам точек чукотского побережья) собачьи нарты должны были совершить в пять-шесть суток, не менее. От мыса Онман до лагеря по торосам нарты должны были итти также не менее пяти-шести дней. Все это при благоприятных условиях.