Пережитое нашим отрядом невозможно передать устно – в подобном изложении событий рассказчиком невольно упускается слишком много значимых деталей, - а потому я решил, что будет настоящим кощунством не попытаться запечатлеть наш поход на бумаге. И, хоть практически каждый день я уставал так, что даже записать сухую, содержащую лишь краткий перечень результатов, «летопись» для Ермака представлялось мне делом необычайно утомительным, я все же находил в себе силы и, после этого, переносил пережитые события на бумагу в том виде, в котором хотел бы преподнести потомкам, пусть порой это и получалось довольно топорно.
В общем, возвращаясь к тому олененку, с которым я сравнил в самом начале – лишь во время наших поисков нечистой силы, считай, уже на третьем десятке, я впервые почувствовал, что стал «своим» и слился со спутниками в единое братство, всегда готовое помочь друг другу. Возможно, дело здесь было в пережитых многочисленных трудностях, но я не исключаю и вариант (весьма язвительный для самолюбия, присутствующего даже у тех людей, кто привык терпеть насмешки), что на это повлияло то, что встреченная нами сущность, помогавшая впоследствии одерживать победы Ермаку, вела со мной разговоры на равных и в сложных ситуациях, где нужна была не грубая сила, а сообразительность и быстрый ум, полагалась на меня…
Впрочем, об этом позже, не буду забегать вперед без надобности.
Итак, беспокойно посматривая на стадо оленей, где могли прятаться готовые напасть вогулы, мы подошли к огромной юрте, размерами способной поспорить с самыми выдающимися куренями в моем родном городке. Стоящее перед нами жилище расположилось на берегу беспокойного озерца, чья поверхность, несмотря практически на полное отсутствие ветра, то и дело морщилась волнами, словно на дне ворочалось огромное чудище, почувствовавшее присутствие чужаков. За озером, сразу за небольшим березовым перелеском, начиналось подножие горы, вершина которой представляла собой острую скалу-останец, временем, ветром и дождями превращенную в острый каменный клык, цеплявшийся за низколетящие облака.
В своих родных краях мы привыкли к тому, что люди, объединенные общей целью, языком или родственными связями, стараются селиться поблизости друг от друга; живущие же где-то вдали от людских селений отшельники представлялись нам чудаками, добровольно избравшими путь лишений и трудностей. Но на Камне, по крайней мере среди местных народов, привычка держаться вместе была не особенно распространена: многие вогульские семьи жили обособленно от других, не испытывая, казалось, никаких проблем по этому поводу. Даже наоборот, те из лесных людей, с кем мне удалось пообщаться, рассказывали, что к живущим в павылах – небольших поселениях, - они испытывают смесь презрения, граничащей с жалостью: дескать, в одном месте живут лишь слабые люди, неспособные побороться с богами за место под солнцем самостоятельно. Как оказалось, неприязнь была взаимной, и «павыльцы» плохо отзывались о тех, кто не желал объединяться, становясь единой силой с остальными.
Собственно, в одном из поселений, стоящих на лесистом берегу ледяного Тагта, пожилой вогул, неплохо говоривший по-русски благодаря работе на строгановской варнице, и рассказал нам о «знающем язык духов» Хынтыпе, в юрту которого мы и собирались войти. Можно сказать, что нам повезло: подобные Хынтыпу считались у вогулов носителями искры Нуми-Торума, и вряд ли можно было надеяться, что кто-то подскажет нам путь к отмеченному Верховным богом даже за крупную награду, однако тот старик таил огромную злобу на своего сородича, якобы не сумевшего выполнить обещание вылечить его единственного сына.
Мы выстроились в обычный боевой порядок: первым как обычно был обвешанный доспехами Фрол Кондратьев, сжимавший в руках клевец; за ним ловкий Семка Сокол с двумя изогнутыми ятаганами; посередине шел сам Горняк с увесистым кистенем; четвертым любитель вогненного боя Федор Гуляй с пищалью, годившейся, на мой взгляд, скорее для того, чтобы пугать ворон, чем для борьбы с врагом; завершал же нашу пятерку я сам, управлявшийся с саблей куда как хуже, чем с пером.
Стоило нам приблизиться, как полог отодвинулся и оттуда выскочил парнишка лет пятнадцати, жестами показывавший нам, что внутрь входить нельзя.
-Ис-хор! – кричал он на вогульском, красноречиво тыча пальцем в сторону юрты. -Ис-хор!