Была еще одна странная вещь, которую я успел заметить прежде, чем ко мне подсела до того молчаливая Анна, словно пожелав переключить мое внимание с пустопорожнего наблюдения на нечто более приятное: все время, пока мы находились в избе, кто-то из девиц постоянно глядел на нас своими чудными глазами, переводя взгляд с одного на другого. Поначалу мы находились, в буквальном смысле этого слова, под присмотром Марии, затем Василисы и затем Анны, сменявших друг друга, точно на караульном посту. Об этом я даже не стал пытаться сообщить своим товарищам, понимая, насколько нелепо прозвучит подмеченное мной. Успокоив себя тем, что девицы просто соскучились по противоположному полу, я сосредоточился на трапезе – ароматная похлебка из трав и тушеного мяса заставила меня забыть о своих подозрениях.
После обеда, когда мы разомлели и расслабились так, словно оказались на родной земле подле Дона, девушки поведали нам о себе. Оказалось, что прежде они жили в Плетеновке – крупной деревне, стоящей где-то под Нижним Новгородом, - где слыли опытными повитухами, помогая даже самым безнадежным роженицам, по всем приметам должным отойти к богу. Правда, не всегда удавалось спасти новорожденных, однако все же доля выживших была по тем меркам огромной, за что к повитухам в округе относились более чем благосклонно.
Однажды к ним на крытой коляске приехал человек, представившись доверенным лицом их господина Яхонтова, привезя с собой хмурую беременную женщину в годах, раскрасневшуюся то ли от апрельского воздуха, то ли от необходимости обращаться к крепостным за деликатной помощью. Это была определенно не супруга помещика и не одна из его многочисленных дочерей, периодически объезжающих родовые имения в составе длинной процессии, возглавляемой отцом, а натруженные руки и согбенная тяжким трудом осанка говорили о простом происхождении незнакомки, представившейся Есенией. Впрочем, времени гадать о ее статусе не было – пообещав за успешное разрешение родов вольную всем троим, сопровождавший Есению мужчина буквально спихнул пыхтящую от боли бабу на руки повитухам, сам оставшись ждать развития событий на улице.
Проклиная свою нежеланную славу, заставившую обратиться к ним самого барина, от которого любой крепостной старался держаться подальше, девушки приступили к делу. Начиналось все, вроде бы, довольно хорошо и они уже начали строить совместные планы на будущую свободную жизнь, как вдруг все пошло наперекосяк: ребенок вышел синим от удушья запутавшись в пуповине, а Есения начала исходить сверх меры кровью, имея, очевидно, повреждение своего чрева. Пока Мария с Анной пытались остановить кровь, а Василиса удерживала метущуюся в бреду роженицу от падения с кровати, Есения, то ли в своем смятенном сознании полагая, что находится на исповеди, то ли просто из желания выговориться перед нутром ощущаемой смертью, сбивчиво поведала, кто она такая, да почему к ней со стороны барина такое внимание.
Оказалось, что Яхонтов, мучаясь от отсутствия наследника – жена нарожала ему пять дочерей и ни одного сына, - начал искать способ разрешения столь гложущей его проблемы по знахаркам да колдуньям, в какой-то момент опустившись до обращения к одной из многочисленных гадалок, шатавшихся по ежегодной нижегородской ярмарке. Та, посмотрев на него через отверстие «куриного бога», заявила, что единственным сыном, который родится от его семени, будет внебрачный ребенок от связи с кухаркой, чье имя начинается на букву Е.
Воодушевленный барин тут же поскакал обратно в усадьбу, где тиун привел ему единственную подходящую под описание гадалки кухарку, совершенно не подозревая, что Есения, прознавшая об отчаянии Яхонтова, вступила в сговор с пронырливой торговкой амулетами, временами ошивающейся в окрестностях усадьбы, где продавала легковерным холопам свои поделки. Именно эта торговка и попалась специально на глаза барину на ярмарке, заинтересовав его словами о «проблеме наследия».
Как только Есения выговорилась на своем родильном ложе, то тут же испустила дух. Девицы, отлично понимая, что в скором времени присоединятся к ней на небесах, если Яхонтов прознает об их неудаче, решили бежать, ожидавшему на улице тиуну заявив, что все прошло успешно, но ребенку и матери нужно время, чтобы прийти в себя. Бросив все, они, не теряя времени, подались в бега на Камень, по пути познакомившись с тремя беглыми каторжанами, с которыми и начали жить в диком крае, пока еще не истоптанном конными разъездами.