И вот, когда мы уже были на расстоянии одного километра от земли, от серых, мрачных скал, на которые смотрели с какой-то жестокой жадностью, на наши усталые головы свалились сразу два несчастья: во-первых, легкая брезентовая шлюпка получила пробоину и, во-вторых, поднялись большие волны.
Судорожно гребем к острову Мертвый Тюлень. Волны перехлестывают через борт. Маленькой кружкой откачиваем воду, замечая, что ее, отнюдь не становится меньше. Неустойчивый каюк бросает, как щепку, относит течением в сторону, поминутно угрожая опрокинуть. Лавируя меж движущимися гигантами-айсбергами, с огромным трудом добираемся до каменистой отмели островка.
Я решаю ожидать товарищей, а географ Иванов отправляется за остальными. Вылезаю на пригорок, с отчаянием топчусь застывшими ногами и слежу за изломами торосов, которые скрыли моих спутников.
Сижу час, другой, третий — их все нет. В голову лезут самые невероятные, самые злые предположения. Неужели они не успели пробраться к земле, и их вынесло в открытый океан? Что же тогда будет? Ведь, искать хотя бы на ледоколе, в необозримой ледяной пустыне, в нагромождении гигантских торосов — дело безнадежное. И самое ужасное то, что они сидят без винтовки, которая находится со мной, а я — без куска хлеба. Что делать? Пытаться итти к колонии или еще подождать?
Решаюсь на последнее. Полдня я просидел в строгой изоляции, совершенно застыв на диком ветру. Полдня, как сумасшедший носился по острову в надежде заметить их хоть с какой-нибудь стороны. И лишь к ночи мне удалось их обнаружить на соседнем острове Скотт Кельти. Три выстрела в воздух заставили их обратить внимание в мою сторону. Мне ответили сигнализацией, и вскоре, перевезенный на шлюпке, я радостно приветствовал моих пропавших друзей.
— Ну, — говорит Отто Юльевич, — как нам удалось добраться до берега, — это чудо. Льдами нас унесло далеко в сторону, и с большим трудом, перескакивая через полыньи, нам удалось зацепиться за последний мыс островка. Еще десять минут, и мы попали бы в открытый океан.
Двадцать восемь часов беспрерывной ходьбы нас окончательно доломали. Решаем дальше не итти, ибо это было бы все равно бесполезно. В колонию пройти нельзя, так как бухта, отделяющая нас от другого берега, покрылась тонким слоем нового льда, по которому нам не пройти, а брезентовой лодочке его не проломить.
Уже в сумерках, в густом тумане и начавшемся снежном буране, раскинули палатку, с радостью залезли внутрь, чтоб прогреть застывшее тело глотком чистого спирта и моментально заснуть непробудным сном окончательно обессилевшего человека.
Вдруг, сквозь сон и завывания ветра, отчетливо послышался где-то совсем рядом протяжный, стонущий хрип знакомого гудка. Обалделые вскочили на ноги и, не веря ушам, бросились к мысу.
Ничего не видно: густой туман и вьюга уничтожили горизонт.
Снова сигналы, — ясно, нас ищут. Неужели не увидит, пройдут мимо? Случайно глаз ловит корабельные мачты. Гулкие выстрелы, с силой брошенные скалами в море, заставили «Седова» остановиться и выслать шлюпку.
Как приятно сидеть за стаканом горячего чая, чувствовать себя в безопасности, в тепле, пожимать руки друзей, слушать о том, как они тревожились, потеряв нас из виду, а пробравшись к колонии и узнав, что мы еще не приходили, так и решили, что нас унесло в открытый океан. Вся команда ходила подавленная. Капитан был чернее тучи.
— Поздравляю, — сурово бросил он нам, — вы были на пороге смерти.
СЛУШАЙТЕ ВСЕ, ВЕСЬ МИР…
30 августа войдет в историю завоевания Арктики как выдающийся день, день победы человека, вооруженного снарядами науки над суровой природой крайнего севера. В три часа дня торжественно открылась самая северная в мире колония, новая советская радиостанция и метеорологический форпост.
На далекой окраине необ’ятного Союза взвился алый флаг Республики Советов.
Ночь накануне открытия станции мы провели в новеньком чистеньком, прекрасно отделанном домике. Полы блестят чистотой. На окнах уже повешены свежие занавеси. Зимовщики распаковывают свои личные вещи, раскладывая предметы обихода по своим местам. На новеньких стенах комнатушек уже появились первые фотографии.
— Пожалуйте, товарищи, — гостеприимно предлагает радист Кренкель, — сейчас будем пробовать радио.