Лицо мамы сморщивается, и плотина рушится, когда слезы катятся по ее щекам.
— Ты нуждаешься в помощи, Мэдисон, — шепчет она.
Мое сердце разрывается в груди, и гнев, который я пыталась похоронить все свое детство, поднимается на поверхность.
— Меня зовут Маккензи! — кричу я, пугая и ее, и отца. — Я Маккензи! Только не Мэдисон. Я не она! Когда ты перестанешь хотеть, чтобы я стала ею?
Мой отец вскакивает на ноги, его лицо искажено гневом.
— Когда ты перестанешь притворяться ею! Мы пытаемся тебе помочь!
Слезы текут из моих глаз, и боль, пронзающая грудь, усиливается.
— Ты не хочешь мне помочь, ублюдок. Ты никогда не заботился обо мне. Признай это!
Медсестры врываются в палату при звуке наших повышенных голосов. Я нахожусь в истерике, когда они собираются у моей кровати, прижимая меня. Моя мать плачет в углу, наблюдая, как они усмиряют меня. Отец качает головой, словно не может поверить, что до этого дошло, и последнее, что я вижу, это склонившегося надо мной доктора, его озабоченное лицо — неприятная реальность.
— Все будет хорошо, Мисс Райт. Это все к лучшему, вот увидите.
Темнота поглощает меня полностью, и, в отличие от прошлого раза, я приветствую ее.
Глава 2
Баз
В ту же секунду, как я захлопываю дверь перед носом Маккензи, я наклоняюсь вперед, упираюсь кулаком в дерево и закрываю глаза. Ее рыдания звучат в моих ушах оглушительным повторением, проходя через весь уровень пентхауса, когда она уходит. Я не должен ее жалеть. Я вообще ничего не должен испытывать. Но мне жаль.
Блядь, да, мне жаль.
Я ненавижу ее в этот момент, и все мое тело дрожит от ярости. Впервые за много лет я чувствую что-то, и чертовски ненавижу это.
Стоны, доносящиеся с кровати, вновь привлекают мое внимание. Две девушки, которых я подобрал в The Kings, увлечены друг другом. Они обе смотрят на меня из-под ресниц, посылая свои призывные взгляды, надеясь, что это ночь, когда они, наконец, покорят База Кинга. Смотря на них, чужая тяжесть поселяется в моем животе. Она беспокойная.
Блондинка берет в рот затвердевший сосок рыжей. Они обе наблюдают за мной, приглашая подойти и поиграть с ними остаток ночи. Я крепче сжимаю горлышко бутылки и стискиваю зубы, ненавидя то, что собираюсь сделать.
Я направляюсь к кровати и вместо того, чтобы залезть к ним и трахнуть их обеих до потери сознания, поднимаю их сброшенную одежду и бросаю им.
— Одевайтесь, а потом убирайтесь к чертовой матери.
Они отрываются, ошеломленные моим отказом. Это правдоподобно, учитывая то, как они выглядят. Их не часто отвергают. Рыжеволосая усмехается, а другая разочарованно качает головой, слезая с кровати и одеваясь. Я разочарованно провожу рукой по волосам, дергая их за кончики, и смотрю из окна от пола до потолка на балкон. Люди на балконе все еще веселятся — такие счастливые и беззаботные, как и всегда, — но я не хочу в этом участвовать.
Я распахиваю двери и кричу всем, чтобы убирались. Большинство из них игнорируют меня, все еще танцуя и выпивая. Когда мое терпение подходит к концу, я швыряю бутылку бурбона в стену, и начинается хаос. Девушки бегут, крича от страха, и все остальные, наконец то, начинают действовать, направляясь к выходу. Когда все уходят, из пентхауса доносится только журчание жидкости, все еще льющейся из разбитой бутылки, и тишина. Неловкая тишина, такая же оглушительная, как и неподвижная.
Устало вздохнув, я ложусь на кровать и кладу голову на руки. Не знаю, как я этого не заметил. Я должен был увидеть ее ложь за километр, но я, черт возьми, впустил ее. Глупо было думать, что она другая. Глупо было полагать, что я могу ей доверять.
Я не мог ошибиться сильнее.
Спотыкаясь, я выхожу из комнаты, не обращая внимания на беспорядок на кровати или на балконе. Мой взгляд останавливается на толстой стопке бумаг, аккуратно разложенных на кофейном столике. Те самые, которые Маккензи умоляла меня прочесть. Вопреки здравому смыслу, я опускаюсь на диван и хватаю толстую стопку, выражение отвращения искажает мои черты. Я обмахиваю страницы веером и вижу, что каждая заполнена словами. Возможно, еще больше лжи.
Ложь поверх лжи это все, на что она сейчас способна.
Я стискиваю зубы, просто думая об этом. Парни были правы, и я ненавижу тот факт, что заступился за нее. Я привел ее в свою жизнь, почти поручился за нее, и они были правы с самого начала. Она была именно такой, как о ней говорили, — нашей погибелью и моим падением. Каждый раз, вспоминая этот случай, я задаюсь вопросом, не было ли все это обманом. Играла ли она со мной с самого начала, или была так же глубоко погружена, как и я, и просто не могла найти свой собственный выход?