— А что? — сказала наконец она. — Возможно, и помогу. Только давай по порядку. Значит, говоришь, Владимир, который ещё Губа, спокойный был, в отличие от Николая? И при этом вопросом как шилом мог ткнуть? Дал тебе расслабиться, а потом так тебя огорошил, что ты чуть колбасой не подавился, так?
— Все так, — ответил я. — В точности?
— А какие у него глаза были в этот момент?
— Так вот такие и были — как два шила. А может, как два буравчика. То есть, неточно это, неточно. Что-то по-другому смотрелись… — я даже пальцами защелкал и головой замотал, пытаясь понять, как бы получше описать тот взгляд, которым этот Владимир на меня смотрел, когда допрос начал. — А, вот!.. Пустые у него были глаза, совсем пустые. Ледяная такая, знаете, пустота.
— Ледяная?
— Ну да. Вот такой лед, который пуще любого шила жжет, режет и колется. А при том, ничего конкретного в глазах разглядеть нельзя. Не разберешь, откуда этот ледяной холод в тебя стреляет.
— Уже что-то… — она потянулась за сигаретой, и, коротко кивнув, похвалила.. — Молодец, наблюдательный. И, говоришь, он спокойным оставался, когда суета вокруг раненого Чужака началась, и даже этой суетой воспользовался, чтобы допрос продолжить?
— Верно. Даже отмахнулся как-то от Николая, когда тот стал на него наседать, что, мол, Чужак белые тапки примеряет, Горбылкина ловить надо, а ты не чешешься.
— Угу, — она нахмурилась. — Тоже годится. Сам-то ничего не соображаешь?
— А что я должен сообразить? — очень я удивился. Но, по ней видно, она какие-то простые вещи имеет в виду, до которых и мне не допереть грех.
— Ладно, проехали, — она чуть улыбнулась. — Наблюдательный, но не очень догадливый, вот ты какой, дядя Яков. А я-то уж думала, что «У дядюшки Якова Товару есть всякого…»
— Может, и всякого найдется, — вздохнул я. — Только дайте мне самому разобраться, какой товар у меня имеется и где лежит, а то все перепуталось…
— Ладно, давай дальше распутывать. Тебе не показалось странным, что их так быстро освободили?
— А чего странного? Нас-то освободили. А уж их — тем более были должны…
— Совсем не «тем более». Против них улики покруче, чем против вас, и поосновательней этих улик накопилось. Одна кровь в багажнике чего стоит! При таких уликах не освобождают…
— Так ведь бандюги, — возразил я. — У них все схвачено. Да и адвокат расстарался, и деньги на залог есть…
— При таких уликах любые адвокаты и залоги могли бы бессильными оказаться, — резко ответила она. — Какие-то особые, дополнительные обстоятельства должны были сработать, чтобы они так гладенько на свободу выкатились. Ну?..
Я только глазами на неё лупал. Хоть убей, понять не мог, куда она клонит и, главное, чем мне это может помочь.
— Ну, это и впрямь из не слишком очевидного, — сказала она. — Просто ещё один нужный штришок добавляет… Вспомни теперь, кто настаивал, чтобы ты на себя убийство Шиндаря взял?
— Да оба они, — растерянно ответил я.
— Понятно, что оба. А кто больше?
— Вроде… Ну да, вроде, Николай! Когда адвокат заговорил о том, что, может, и правда, стоит убийство на Горбылкиных повесить, а меня в покое оставить, даже Владимир, вроде, дрогнул и заколебался, продолжать давить на меня или нет. А вот Николай — тот уперся. Нельзя, мол, Антона Горбылкина топить, он нам ещё пригодится, пущай этот — я, то есть — отдувается! Ну, Владимир и уступил ему меня. Ему-то, по большому счету, было до лампочки.
— И Николай же назначал срок, когда ты сдаться должен?
— Точно! Это Николай заговорил про «послезавтра утром» и что «до послезавтра время терпит». А Владимир, опять же, заранее был на все согласный, словно вопрос этот Николаю на откуп отдал. Сказал бы Николай «через пять минут» — и Владимир поддержал бы, что, мол, через пять минут иди с повинной, сказал бы Николай «через неделю» — и Владимир бы согласился, что неделя сроку у меня имеется.
— То есть, расчет времени, когда ты должен милиции сдаться, был для Николая-Фомы намного важнее, чем для Владимира-Губы?
— Выходит, так, — согласился я. Я уж и отчаялся уразуметь, куда она гнет, и просто плыл по течению — куда-нибудь да вынесет!
— И, при этом, с адвокатом больше общался Владимир-Губа, так? Он и все темы с ним обсуждал, и на вопросы его отвечал, и успокаивал его, когда адвокату казалось, что Владимир с Николаем зарываются и могут себе лишние неприятности нажить? И очень нормально успокаивал — но при этом какими словами?