— Стукнув Николаю и другим бандюгам, что Владимир в «органах» служил и связи сохранил? По-вашему, они этого не знают?
— Сто к одному, не знают. Одни отмашки Владимира от адвоката чего стоят… И потом, есть железное правило. Человек, хоть где-то когда-то служивший в органах, не может стать бандитским «авторитетом». Он может стать первым советником «авторитета», «теневым премьер-министром» бандитской группировки, кем угодно, по силе и значимости — но он не может открыто быть наверху. А Владимир поднялся до авторитета. Единственный вывод — он скрыл от всех свое гэбисткое прошлое.
— То есть, засланным он получается? Приставлен к нашим бандюгам, чтобы «органы» все всегда про них знали — и могли использовать так, как им, «органам», выгодно?
Она вздохнула.
— Не думаю, что он засланный. Думаю, давно уволившийся и покатившийся по бандитской дорожке, но какие-то прежние связи сохранивший, для подстраховки. Разумеется, мог иногда сливать «органам» ту или иную информацию, в обмен на другие, ценные для него, сведения, и на поддержку на все то, благодаря чему он успешненько так поднимался наверх. Как он мог скрыть свое прошлое — вопрос другой. Похоже, адвокат знает. Но адвокат — на его стороне.
— Так что, — спросил я, — мне топать прямо к этому «Фоме», к Николаю, и вываливать ему, что, мол, твой приятель — «комитетчик» бывший, а уж почему он это скрыл, вы сами разбирайтесь? Да бандюги меня самого подвесят, чтобы лишних свидетелей их позора не было!
— Зачем же к Фоме? — ответила она. — Ступай к лейтенанту милиции, которому ты десятку остался должен, и намек ему отпусти. А уж он не упустит, чтобы этот намек из тонкого в толстый раздуть и распустить слух на все четыре стороны. И, скорей всего, завтра утром никто к тебе не пожалует — не до того всем будет!
Я задумался глубоко, потом дух перевел. Все по делу девка мне разложила и по косточкам разобрала. Тертая, видать, покруче калача любого. Чем она сама-то занимается? Все занятней мне это становилось. Но я заказал себе хоть как-то пытаться в это проникнуть.
А она за окно поглядела.
— Ступай. Светает уже.
Я с кресла поднялся, тело размял. Только сейчас понял, в каком напряжении сидел: всего заломало, как на ногах оказался.
— Да, вот еще… — сказал я. — Если меня в оборот возьмут, то я ведь вас и заложить могу, не вынесу я бандитских допросов…
— Закладывай, чтоб отпустили, — пожала она плечами. — Мне от этого ни тепло, ни холодно… А может, и к лучшему. Если пожалуют, я, может, толком вытрясу из них наконец, чем этот дом для них так привлекателен… и хозяйка этого дома.
— Ну, хозяйка этого дома… — я подумал, что тут надо комплимент сказать, вот только с трудом комплименты в голову шли. — Она и без дома привлекательней для всех дальше некуда!
— Брось, — устало сказала она. — Да, кстати… Раз уж ты все равно в город едешь, то не отправишь телеграмму моим родственникам, чтобы я не гоняла?
— Отправлю, конечно… А что написать?
— Да очень просто все. Дяде моему телеграмма. «Устроилась хорошо. Тебя всегда рада видеть. Племянника не надо.» Поганец у нас племянник, но это ладно, это дела наши семейные… Адрес: Екатеринбург, Главпочтамт, до востребования. Да, дядю зовут Кораблев Аркадий Григорьевич. Он мне по матери дядя, это материнская фамилия Кораблева была, а я-то Железнова, Татьяна Ивановна. Моим именем телеграмму и подпишешь. Все запомнил или тебе записать?
— Так чего ж тут не запомнить? — сказал я.
— Вот и хорошо. А то я ручку и бумагу никак под рукой не найду, запропастились куда-то… Да, на тебе пятьдесят рублей, телеграмма никак больше тридцати не выйдет, а остальное тебе за работу. Можешь из этих денег долг лейтенанту отдать.
— Все понял. Сейчас и отправлюсь.
— Отправляйся.
И она проводила меня из дому.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
Было довольно светло уже. Ну, оно понятно, это на макушке лета ночи едва удлиняться начнут, а мы пока едва-едва к этой макушке подбирались, и двадцать второе июня — день, когда большая война началась, тем и памятный, кроме того, что самый он длинный день в году — только-только минуло. Так что около пяти солнце вовсю лучиками поигрывало, из-за кладбища и нашей деревни, хоть само и за стеной дальнего леса ещё было на три четверти спрятано. Это я так, по солнцу рассудил, что было около пяти, потому что часов у меня не было.