— Все объясню, красавица, — вздохнул я. — А потом, может, и ты мне кое-что ещё растолкуешь. В общем, слушайте детки…
И принялся я рассказывать им — они только рты разинули.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
Срочная телеграмма, дав кругаля через Екатеринбург, достигла Москвы около полудня — приблизительно в то время, когда Яков Михалыч Бурцев завершал перед «молодняком» свой рассказ.
Подтянутый офицер прошел в кабинет своего начальника и положил телеграмму на стол.
— Богомол проявилась.
Огромный, толстенный генерал — офицер, которого можно было бы назвать личным его адъютантом, играл при нем приблизительно такую же роль, что Арчи при Ниро Вульфе — внимательно прочитал сообщение, сграбастав тоненький листок своей лапищей.
Текст сообщения был ему предельно внятен:
«Готова полностью исчезнуть, осталось уладить последний этап. Что за подозрительный человек, явно из „системы“, идет за мной вплотную? Если это ваш — отзовите его немедленно, чтобы не узнал лишнего. Если не ваш — будет ликвидирован в ближайшем будущем.»
— Оч-чень интересно… — пробормотал генерал Пюжеев Григорий Ильич. Совсем интересно…
Он откинулся в кресле и поглядел на подчиненного.
— Это ж впервые она настолько напрямую… внаглую, я бы сказал… выходит на контакт? Аиньки, Лексеич?
— Впервые, — подтвердил Лексеич. Полностью, Александр Алексеевич Кривцов. Но генерал его иначе, как «Лексеичем», не называл. Генерал вообще любил выдерживать с окружающими, и даже с самыми близкими людьми, добродушный стариковский тон, порой не без ворчливости. Что в действительности скрывалось за этим добродушием, с его «аиньками» и «опаньками», хорошо известно было не только близким людям.
— И это значит… — Григорий Ильич хмурился. — Это значит, что либо ей ничего не грозит, настолько не грозит, что ни мы, и никто другой при любом раскладе не сумеем её сцапать, либо она оказалась в отчаянном положении, когда главное — выкрутиться, а на остальное наплевать. Какой вариант предпочитаешь?
— Первый, — сказал Лексеич.
— Правильно, первый, — кивнул генерал. — А почему?
— Во-первых, из отчаянных ситуаций она привыкла выкручиваться сама. Во-вторых, судя по первой части сообщения, дела у неё идут совсем неплохо. У неё есть какой-то хитрый план, как исчезнуть настолько основательно, чтобы потом никто и никогда её не искал. И человек, висящий у неё на хвосте, именно поэтому ей не вполне удобен: он может стать свидетелем некоторых событий, может слишком много узнать о том, в каком направлении и как она улетучилась. А ей это совсем не с руки. Вот она и хочет загодя от него избавиться.
— Угу, — одобрительно буркнул генерал. — Что еще?
Генерал Пюжеев Григорий Ильич — известный среди своих приближенных и подчиненных под дружеским прозвищем Повар, происхождение которого терялось во мраке времен — был одним из тех мастодонтов, которые вошли в большую силу при советской власти, а после грандиозного крушения грандиозной Советской империи не только не утратили эту силу, но сохранили и приумножили её. Если в Советскую эпоху он курировал весь «куст» контрразведок дружественных стран социалистического лагеря, а при Андропове был нацелен, кроме того, на финансовые махинации высших чинов государства, на «бриллиантовую аферу» и прочее (наверно, точнее было бы сказать не «нацелен», а «натравлен», как древние римляне натравливали стокилограммового, внешне неповоротливого и при этом почти неуязвимого неаполитанского мастино — собаку Понтия Пилата, если верить Булгакову — на быков и леопардов), и в настоящее время занимался в основном именно незаконными финансовыми потоками, и обладал такими знаниями в этой области, такие досье у него были накоплены, что только самоубийца рискнул бы пойти ему поперек или — храни любые боги того, кто решился бы на подобную дурость! — «заказать» генерала.
Кто знал генерала, те соглашались, что, да, крови за ним немало. Но при этом за генералом имелась одна особенность: он терпеть не мог представителей криминального мира и никогда не шел ни на какие сделки с уголовниками. Он глубоко был убежден, что самый большой вред принесли такого рода сделки, начиная со сталинских времен, когда уголовным «авторитетам», как «социально близкому элементу», лагерное начальство доверяло поддерживать порядок на зонах и держать в узде «политических» (учитывая ещё и то удобное обстоятельство, что воры, «разбирающиеся» только по воровским законам, могли любого «слишком борзого» или «слишком хитрого», вокруг которого «политические» начинали объединяться и «качать права», требуя соблюдения хотя бы тех почти не существующих норм обращения с заключенными, которые на бумаге все-таки были обозначены, взять и порешить «по понятиям», и никто не виноват). Об этом Юрий Домбровский написал в своих стихах-воспоминаниях: «Меня убить хотели эти суки, Но я принес с рабочего двора Два крепких заостренных топора, По всем законам лагерной науки…» И далее, и далее по времени. Генерал двумя руками подписался бы под фразой, некогда проброшенной Солженицыным (или просто процитированной им, по Варламу Шаламову): «Уголовники — это не люди». И вот, когда рухнули все сдерживающие центры, когда исчез каменный сапог прежнего государства, давивший всем на шеи и самых оголтелых (самых «отмороженных», как сказали бы сейчас) державший в жестком подчинении, все эти нелюди, весь этот криминал ломанул в капитал и во власть — и ничего с ним не смогли поделать, потому что сами его вскормили и дали возможность силу сохранить.