— Да, скорей всего, так и было, — согласился я. — Самое, можно сказать, натуральное объяснение. Да, дом, по тем временам, тысяч на девять-десять брежневскими потянул бы, факт.
— Вот и все, — сказала Катерина. — Полный набор документов, и нигде не найдешь придирок и подковырок. Побегать, конечно, ещё придется, потому что, кроме администрации, в земельный комитет надо, заново земельный план участка и расположения на нем дома получить, со всеми нужными печатями, и в БТИ, за справкой о официальной оценке нынешней стоимости дома, и копию справки о введении в права наследства им нужно сдать… Но это все пустяки.
— Пустяки-то пустяки, — вмешался Гришка. — Но, все равно, мы тебя проводим до этой Татьяны. Если она тебе от ворот поворот даст, то сразу к себе и заберем, а то ещё не найдешь, одна-то, где мы живем. И вообще, пусть увидит, что ты не в одиночку. Что есть кому за тебя постоять, коли что там. Девка, которая запросто с трупами возится и разбирается — с такой девкой, знаешь, надо ухо востро держать…
— Да вы не волнуйтесь, — ответила Катерина. — Я про Татьяну сразу поняла, что она всякой быть может, но со мной она любезна была, и без гонора. И потом, ей самой меня оберегать надо, пока я на неё дом не перевела. А как переведу — тем более все дела между нами будут закончены. Я ведь верно понимаю?
— Вроде, верно, — согласился я. — Переписать дом на Татьяну — и ноги в руки, подальше от молотиловки, которая тут назревает.
— Но, наверно, предупредить её надо… — нахмурилась Катерина.
— А как будто я не предупредил, выложив ей все, что я знаю? — возразил я. — Поэтому про все опасности ей известно. И я больше скажу — если и впрямь она положила тех быков, которые Шиндаря удавили… ну, она ли, или её охрана тайная, неважно… то всякие наши предупреждения, это будет называться вроде того, что заступался заяц за медведя. Нет, ни одного лишнего слова ей нельзя говорить, чтобы она за это слово не вцепилась да в самую гущу драки нас за собой не втянула. А что проводить мы тебя проводим, это точно.
— Тогда пошли, — Катерина встала с травянистого бугорка, на котором сидела. — То есть, я-то пойду…
— …Да и мы с тобой! — поднялся на ноги Гришка.
Ну, мы с Мишкой молча вслед за ними потопали.
Прошли мы краем того поля, за которым кладбище виднеется, на дорожку свернули до перелеска, сквозь который к Старому Хутору выскакиваешь, а там, на развилке, по левой тропке как раз к дому, к калитке центральной и воротам при ней. Я, на молодежь поглядывая, заметил, что все-таки напряженными они идут. Мишка насвистывает слишком беззаботно, Гришка хмурится и свои кулачищи то сожмет, то разожмет, а в Катерине бледность сохраняется. Ну, оно и понятно. К дому приближаемся, вокруг которого смертоубийств накрутилось, да и хозяйка дома в этой заварушке не последнее слово говорит. Может, и ласково примет, но, все равно, как представишь, что перед тобой девка, у которой, похоже, все руки в крови, а ты должен мило улыбаться ей да трепаться как с обычным человеком… Понятно, говорю, что мурашки забегают и дрожь проберет…
— Мишка, не свисти! — взмолился я. — Все деньги высвистишь!
— Как будто у нас когда деньги водились, — хмыкнул он.
— Ну, значит, насвистишь что-нибудь на наши головы. Это ж недолго беду призвать, да долго потом её расхлебывать.
— Да брось, батя, — отозвался он. — Все беды накликаны. Теперь, наоборот, их отпугивать надо. Вот я и отпугиваю.
И затянул вполголоса:
Слава Богу, только начало хорошее спел, а до конца, что «Вижу, смерть моя приходит, Черный ворон, весь я твой!..» не дошел, потому что мы как раз перед калиткой оказались. Иначе бы, по мне, совсем дурная примета вышла.
А мы калитку отворили, по дорожке к крыльцу направились, и тут Татьяна эта вышла на веранду, встретить нас. Видно, в окно нас углядела.
И стоит она, в ослепительно белом своем костюме, волосы золотом сияют, и в глазах море плещется. Ждет, когда мы подойдем, одну руку на перила веранды положила, в другой так и держит душистую свою сигарету. Честное слово, Царевна Лебедь, навстречу витязям выплывшая, да и только.
И заметил я, что Мишку как покачнуло, будто обухом ему в лоб врезали. Он даже оступился малость, запткнулся. И глаз уже не может от этой царевны златовласой отвести. И, ведь, вроде, все про неё знает: и что не его она поля ягода, и что, сердцем не дрогнув, человека к смерти приговорит. Ан нет, сгинул парень, утонул в её глазах, в этом море зелено-синем, где солнечный луч золотом по гребешкам волн пляшет, а то вдруг туча набежит, и в червленое серебро это золото сперва превращается, а потом словно прозрачной тьмой обволакивается, как наша Волга перед грозой на Илью Пророка, и такие молнии ходят в небе, покачиваясь, будто стволы дубов под ураганом, что и у самого смелого сердце захолодит: а вдруг этот огненный дуб прямо на тебя обрушится.