Да, и этой надеждой Мишка мог себя тешить… Но не только в том дело…
Неестественность какая-то ощущалась — маленькая неестественность, но мешала она мне, повторяю, принять самое простое и самое приятное для меня объяснение. Объяснение, которое отцовской гордостью могло бы меня наполнить, что мой сын сердце такой девахи завоевал…
И тут я вспомнил ту замечательную мысль, которая мне в голову пришла на бугорке, за самогоном, когда на этой мысли я взял и провалился в беспамятство, и лишь в тачке очнулся! Два дня меня грызло, что чего-то важного вспомнить не могу — а тут это важное взяло и само выскочило, без всяких помех.
Я чуть было в ладоши от радости не хлопнул — но не успел, услышал, как дверь на веранду отворяется.
Я так прикинул, что это только меня могут искать, выкликать за гармошку. А мне как раз сейчас ни с кем общаться не хотелось. Мне надо было мою замечательную мысль додумать. Вот я скатился с крыльца, и втиснулся в угол между крыльцом и верандой, почти под крыльцо.
И точно, меня искали.
— Батя! — услышал я голос Гришки. — Батя, ты где?
— Не видать нигде… — это голос Катерины был. Значит, они вдвоем вышли.
— Надо бы по саду пошарить, — сказал Гришка. — И в дом его занести, если он под каким-нибудь кустиком уснул. Уж я его знаю. Посмотрим?
— Посмотрим, — согласилась Катерина. — Мне тоже воздуху глотнуть хочется.
— Да уж… — хмыкнул Гришка. И другим тоном заговорил. — Послушай, раз уж выпала минутка, когда мы одни, то… то можно тебе вопрос задать?
— Задавай, — ответила она.
— Вот как ты чувствуешь… твой дед тебя любил?
Повисла пауза.
— Да, — сказала Катерина, и это тихое «да» как-то повесомей любых возможных слов упало. И продолжила она так же негромко и спокойно. Я бы сказал, «робко», если бы не чувствовалось, что, при всей её смиренности, робости в ней нет. — Наверно, ты хочешь меня спросить о том же, о чем многие спрашивали меня почти напрямую… ещё когда я жила тут. В смысле, в Угличе. А способен ли он вообще любить? На что его любовь похожа, если она существует? Неужели это что-то… ну, что-то вполне нормальное, а не зверское, страшное, всякие запреты и наказания, всякое там… ну, вколачивание послушания и хорошего поведения, такое вколачивание, из-за которого повеситься хочется? Нет, вовсе нет. Дед ни разу на меня руку не поднял. Может, он суховат был в разговоре, но баловал меня. До последних лет, когда, с инфляцией, его пенсия в ничто превратилась, я в магазин не ходила без лишнего рубля на конфеты, причем дед наставлял: «Ты не экономь, ты местных фабрик не бери, бери „Красный октябрь“, московские…» Правда, он иногда забывал, что московские конфеты давно в дефицит превратились, и что за ними такие же очереди встают, как за мясом, хлебом, водкой, отрезами ткани и сигаретами. А потом, когда все появилось и очереди исчезли, так и денег не стало… Но как не стало? Мы все равно жили лучше многих. А о профессии деда… я о ней стороной узнала. И он мне стал рассказывать, кто он таков, лишь когда понял, что я уже знаю. Рассказывал, при том, мало и неохотно. Боялся, видно, что я его стыдиться буду. Но какое же я имела право его стыдиться? Ведь я побег от его корня. И все, что у меня в роду было, принимать должна. Поэтому, как ни тяжко, но, если всплывает такой разговор, я должна отвечать «Да, такой у меня был дед», голову подняв и глаз не опуская. Пусть даже это будет так выглядеть, будто я им горжусь. То есть, сама я об этом никогда не заговорю, и в Череповец обменялась, чтобы никто обо мне ничего не знал, но на прямой вопрос всегда прямо отвечу… и секундная пауза возникла. — Ты извини, что я тебе все это рассказываю. Тебе отца искать надо, а я тебя заговорила, отвлекла. Но как прорвало, и почему-то для тебя именно…
Гришка шумно вздохнул, потом зажигалка щелкнула, потом легким запахом табачного дыма в воздухе повеяло — закурил, значит.
— Так кому ж ещё рассказывать, как не мне? — проговорил он. — Разве нет? То есть, ты понимаешь, что я в виду имею…
— Понимаю, — проговорила она. Ее голос звучал чуть ближе ко мне, чем раньше, и я так понял, что она облокотилась о перила и глядит в ночь. — Ты из тех редких людей, с кем поговорить тянет. Сидела я, вот, в этой мешанине, в этих путаных отношениях, которые за столом возникли, и хотелось из этой путаницы вырваться к чему-то простому и ясному. К такому вот разговору с тобой. И потом… С тобой говорить легко, потому что знаешь, что вряд ли потом наши разговоры аукнуться. Вот, сейчас я стою, с домом прощаюсь, завтра его передачу Татьяне оформлю, и оторвусь навсегда от этих мест, вернусь в Череповец, где потечет моя жизнь, и кто знает, свидимся ли вновь…