— Годится, — сказал Мишка. — Нормальный план.
И мы все с этим согласились.
— Тогда давайте спать разбредаться, — сказала она. — Вон, пятый час ночи пошел, — она оглянулась на спящего Константина. — Его, наверно, и будить не стоит, вполне удобно в кресле спит, вот пусть и почивает до утра. А для всех остальных комнат и спальных мест хватит. Спать недолго придется, нам с Катериной не позже девяти уже выехать нужно. Ты, дядя Яков, на второй этаж лучше поднимись, в одну из дальних комнат, чтобы на стук во входную дверь случайно не выскочить, спросонья-то. А вы располагайтесь как хотите. Мы с Катериной по своим комнатам расходимся.
— А мы, пожалуй, по прощальной примем, — сказал Мишка. — Чтобы крепче спалось.
Она улыбнулась ему.
— Примите, дело святое.
И, загасив сигарету, в свою комнату пошла. А Катерина, пожелав нам спокойной ночи, в свою удалилась.
— Что ж, разливай на троих, по полной каждому, — сказал я Мишке. — И я на боковую пойду.
Приняли мы по полной, и я наверх поднялся, выбрал комнату с тахтой помягче, окнами на восток оказалась комната повернута, улегся, подушку взбил, под голову поудобней пристроил, ноги вытянул.
Как, наверно, поняли уже вы, я могу в любой момент храпака дать пушками не разбудишь. А могу такую бодрость вдруг обрести, что не лезет в меня сон, и все тут. И, вроде, насиделись, и выпили, и устали, только и отдыхай — ан нет, не смыкаются глаза. Может, оттого, что я днем проспал крепче крепкого, до самого вечера, больше шести часов. А может, слишком душа и мысли были разбудоражены. Только повалялся я, повалялся, да и встал. К окну подошел. А за окном уже зорька занимается. Я, знаете, такой момент поймал, когда сперва предрассветная тьма густая-густая, гуще некуда, хоть глаз выколи, и ничего в этой непроглядной тьме не разберешь, и вдруг восточный край неба будто взрывается, и после этого слепящего взрыва повисает над ним золотисто-розовое, а то и красное, если с ночи туман встал сырой и плотный, марево, а вся земля предстает в такой белесоватый сумрак погруженной, в тот сумрак, в котором каждый листочек отчетливо виден, каждая травинка, каждая сухая веточка, но видятся они нереальными какими-то, будто в старом кино, где пленки не черно-белые даже, а вроде тонированных. Да, вот так, будто вымышленный мир видишь, то ли миновавший, то ли грядущий, но не наш, не тот, в котором мы живем. Но этот вымышленный мир, он, как и тьма самая густая, только секунду держится, даже меньше, а потом вот эта сумеречная дымка начинает быстро-быстро таять, и вот уже длинные тени на земле лежат, и все утренней, росистой чистотой сверкает, и дрожь жизни возникает в воздухе. Особенно хорошо такие июньские рассветы в лодке встречать, сети выбирая. Над большой водой и самый первый, самый сумеречный проблеск рассвета все равно дышит, по воде бледной золотистой тенью скользит, разгон набирая, и такая свобода вокруг ощущается, что и собственная жизнь кажется безграничной. А вот когда будят с рассветом, чтобы до жары картошку окучить, или рассаду рассадить, помидорную либо капустную, или полить огород, или что ещё там, этого я терпеть не могу.
И вот так первый рассвет я встретил, и тут спиной почувствовал, что дверь в комнату отворяется, входит кто-то.