— Потому и не рыпаются на их поиски, — резонно заметил Гришка. Считают, что если их быки где-то прокололись, то, естественно, на дно залегли, и искать их сейчас — это только и их, и себя милиции подставить. Мол, сами объявятся, когда волна притихнет.
— Тоже верно, — согласился я. — Вот видишь, как всему объяснение найдешь, так и видишь, что не совсем мы в капкане. Что передряга крутой получилась, это да, но из тех она передряг, из которых выкарабкиваются.
— Угу… — и Гришка вдруг спросил, на меня не глядя. — Батя, а как ты думаешь, Катерина, гордая она или нет?
— По мне, так гордая. По-хорошему гордая… А с чего ты вдруг?
— Да вот… — Гришка продолжал в стенку напротив себя глядеть. — Мы ж с ней говорили, естественно, пока тебя искали. Она, понимаешь, к священнику ходит…
— По ней можно догадаться, — кивнул я. — Ее легко представить в церкви, в платочке да со свечечкой.
— Ну, вот. Так священник ей все внушает, что она тот порог перешагнула, за которым не гордость, а гордыня начинается. Что, мол, надо ей к нормальной жизни стремиться, к мягкой такой, а она все жестко ставит, потому что хочет дедовские грехи искупить. И что нельзя так… ну, по-нашему говоря, рогом упираться. Она мне пересказала, в каких словах священник это выразил, да я всех этих красивых церковных слов не очень запомнил. А она, хоть и правой себя считает, но мучает это её все-таки. Что если она в грех гордыни впадет, то все её молитвы и все её пожертвования на церковь дедовской душе не помогут. Но идти по тому пути, который священник ей предлагает, семьей и детьми обзаведясь, она неправильным считает. А священник ещё говорит ей, что это от неверия. Мол, не верит она, что дедовскую душу хоть что-то может спасти, вот и ставит себя так, что, мол, даже и при таком деде я всех вас чище и лучше, потому что вся из себя церкви принадлежу. Вот это гордыней и называется. А вот если бы верила она, мол, в бесконечное милосердие Божье, то ей ни себе самой, ни другим ей бы ничего доказывать не требовалось, и спокойно бы она по жизни шла.
— Надо же! — сказал я. — И как она тебе все это поведала? Вы без году неделя знакомы, а такое даже ближайшим друзьям многолетним не приоткрывают. Сокровенным обычно считают, и чуть ли не стыдным. Ну, все то, что в душе делается.
— Да так вот, — Гришка плечами слегка двинул. — Поведала. Так что ты обо всем этом думаешь?
— А я в поповские дела не суюсь, — ответил я. — И тебе не советую. По мне, брехня все это. Что вы с Катериной общий язык нашли, факт. Что, если сговоритесь да спроворитесь, хорошей женой она тебе будет, факт. Что жена тебе вот такая нужна, тихая, но гордая, тоже факт. А получится у тебя жена, которая будет в церковь бегать, так тебе от этого скорее выйдет тепло, чем холодно. Потому что в церковь — это не на гулянки и не на сторону. А остальное, по-моему, тебя не должно касаться. В крайнем случае, Николаю Угоднику помолись. Он мужик отзывчивый, он вытянет, как всю Русь тянет.
— Ну, не знаю… — Гришка криво улыбнулся. — Мне кажется, не сговоримся мы с ней.
— Да сговоритесь. Обязательно сговоритесь. Ты только не отступай.
Гришка только вздохнул и головой покачал.
А я тем временем опять в окно глянул. И показалось мне… Да, вроде, Зинкино платье мелькнуло, далеко, за деревьями уже.
— Эй! — сказал я. — Куда это мамка намылилась?
— Мамка? — Гришка встал и тоже в окно поглядел. — Где ты мамку увидел?
— Так не видать уже, скрылась… А может, и вправду почудилось. Вот что, спущусь-ка я вниз. Погляжу, на месте она или нет.
И правда, неспокойно мне сделалось.
И поспешил я вниз, Гришка — за мной следом.
А там, за пиршественным нашим столом, сидит очнувшийся Константин, и всю снедь, которая на столе так и осталась, в себя заворачивает. Мы когда вошли, он как раз очистил тарелку от говядины и помидорно-луковой этой икры, стопарь водки опрокинул и бухнул на тарелку судака кусман здоровый, картошки отварной и все это растительным маслом обильно полил, а потом, секунду поразмыслив, ещё и салату из яиц, зеленого лука и сметаны в тарелку привалил.
— Здорово всем! — сказал он. — Пристраивайтесь! С утра малость перекусить — самое оно!..
— Ты скажи лучше, — спросил я, — мамка где? На месте или и впрямь ушла?
— Мамка? — Константин с недоумением на нас поглядел. — Ушла, конечно. Ты ж знаешь, она в чужих домах ночевать не любит. Если и прикемарит где, то обязательно, как глаза откроет, в родную кровать потопает, хоть посреди ночи, чтобы там остаток сна добирать. Мы с ней почти одновременно проснулись. Я ещё позавтракать ей предлагал, так она нет, ни в какую. Мол, сейчас домой, проспаться в своем уюте, а потом уж, когда проснусь, то и поем, а сейчас все равно кусок в горло не полезет. Ну, и пошла.