— Так чего ж ты её не остановил?
— А почему я должен был её останавливать? — совсем удивился Константин.
Ой, ё-моё, Господи Боже, хрен с прибором, японский городовой, сообразил я! Ведь Константин в то время, когда мы договаривались, что часов до двух дня в этом доме пробудем и никуда отсюда носу не покажем, богатырским сном спал, и все это мимо него прошло. А Зинку мы вообще в неведении держали! Вот и получилось, что она не знала, что домой идти нельзя, а он не знал, что мамку обязательно нужно останавливать!
Мы с Гришкой переглянулись, подумав об этом.
— Я побегу, верну её, — сказал я. — А ты растолкуй Константину, что к чему.
— Так, может, мы вместе с тобой двинем? — сказал Гришка.
— Да не надо! — махнул я рукой. — Там вряд ли какие неприятности ожидают. В конце концов, и рано еще, для любых визитов. Главное перехватить её, да сюда вернуть для порядку. Сам справлюсь.
И выкатился кубарем из дома, и заспешил по дорожке.
Спешу, но не бегу, потому что одышка меня одолевает, и на выходе уже из перелеска наткнулся я на Верку-почтальоншу.
— Здорово, Михалыч! — окликнула она. — Не знаешь, Татьяна Железнова это та, которую в дурном доме искать? Правильно я иду?
— Все точно, — ответил я. — А что такое?
— Да вот, телеграмма ей срочная. Надо прежде всей остальной почты занести.
— Погоди… — я остановился и нахмурился. — А сколько ж сейчас времени, что ты почту разносишь?
— Да восьмой час за половину уже перевалил. Самое время разносить.
Надо же! Больше половины восьмого! Это, значит, пока я на рассвет любовался, да потом с Гришкой неспешно беседовал, время незамеченным утекло!
— Топай прямо туда, — сказал я. — Там все сыновья мои, и Гришка, и Мишка и Константин. Кто-нибудь из них телеграмму возьмет и хозяйке отдаст.
— Сыновья твои там? — ехидно удивилась Верка — ну, такое удивление с подковырочкой изобразила. — Когда ж приехали? И почему не дома? Шабашку ночную нашли?
— Нашли шабашку — водяру хлебать, — и, не удержавшись, я брякнул. Все ведь молодежь, вот и задружились, Мишка с хозяйкой дома в особенности. А я уж прилип, присосался к источнику, должна ведь молодежь и старших уважить… А что за телеграмма-то? — мне любопытно стало. — Взглянуть можно?
— Да, вроде, сеструха имеется у Татьяны этой, и надо ей с этой сеструхой встретиться. Вот, смотри, — и Верка показала мне телеграмму. Хоть, вроде, и не положено, но, понимай, отблагодарить хотела за то, что я ей такую смачную сплетню подарил, которую, на сорочьем-то её хвосте, повсюду разносить можно.
И прочел я:
СЕСТРА ПЛЕМЯННИКОМ ЕДУТ НЕ ТЕБЕ ЗПТ СОЧИ ЧЕРЕЗ МОСКВУ ТЧК ПРИБЫТИЕ УТРОМ ЗПТ ОТЛЕТ ВЕЧЕРОМ ЗПТ ОСТАНОВЯТСЯ ТЕТИ ШУРЫ ТЧК ЕСЛИ ПОСПЕШИШЬ ЗПТ УСПЕЕШЬ ПОВИДАТЬ СЕСТРУ ТЧК ТВОЙ ДЯДЯ АРКАДИЙ
— Что ж, святое дело — сестру повидать, — сказал я. — Ведь вся её родня в Екатеринбурге живет, в Свердловске бывшем, вон, и телеграмма из Свердловска. И видятся, небось, редко. Так что дуй, спеши порадовать.
Она и «дунула» — а я дальше колобком покатился, в другую сторону, к дому. Через поле, мимо кладбища… Минуя кладбище, у могилы «таджички» замедлил, где, оказывается, неизвестная бомжиха схоронена. Посмотрел я на эту могилу, вздохнул насчет судьбы нелепой и перевернутой, и дальше почесал.
Уже на подходе к дому меня Гришка и Константин догнали.
— Все-таки, решили сопроводить тебя, батя, — сказал Гришка. — При девках Мишку оставили, на всякий пожарный.
— Телеграмму-то Верка донесла? — спросил я.
— Донесла, конечно, — сказал Константин. — Татьяна проснулась, сама телеграмму взяла. И уже собираться начала, чтобы к ближайшему автобусу успеть. Говорит, за сутки обернуться хочет, чтобы завтра к утру опять быть здесь, потому что с документами по дому медлить нельзя.
— Ну и ладно, — вздохнул я. — Уж сутки мы перекантуемся.
А тут и к дому подошли. И сердце у меня захолодело, потому что Тузик лает, надрывается, а дверь приоткрыта. Непорядок какой-то, точно.
Я по ступенькам взбежал, сыновья за мной. Как-то забыли мы в тот момент, что в доме любая опасность может ждать, и что с бандюгами, коли они пожаловали, нам и втроем не справиться.
А как взбежали — так остолбенели.
Виталик Горбылкин, придурок, сграбастал Зинку, нож ей к горлу прижал, и не кричит, а визжит прямо:
— Не подходи! Зарежу!