— Ребята, я сейчас.
Все на миг оцепенели, но машина работала на полную мощь и остановить ее было невозможно — Сидор начал сечь Даньку — Эпенсюля, а я автоматически взял на себя и роль Валерки. Едва я приспособился поддергивать сползающие на нос несуществующие очки, как машина стала медленно терять ход.
— Нет, он уже не вернется, раз у него бабушка умерла, — сказал Рашид, когда до него дошла очередь кричать петухом. Кое-кто еще рвался к своей роли, остальные понуро смотрели в сторону желтого кирпичного дома. Как-то незаметно вспомнилась забытая расшибалочка, у большинства нашлись медяки, все молча перешли на асфальт и зазвенели по нему монетками. Через полчаса из желтого кирпичного дома вышел Лукичев и подошел к нам. Казалось, он удивлен, что мы больше не играем в неуловимых.
— Вы еще не разошлись? — спросил он.
— Что? Умерла? Правда? — спросил я и почувствовал, как Рашид ткнул меня в бок.
— Ага, — легко и естественно сказал Лукичев.
— Вот лажа какая! — сокрушенно вздохнул Ляля. Все поникли головами, и лишь один Лукичев смотрел светло и спокойно, словно ничего не произошло.
— Ну ты, Лукич, держи себя в руках, не расстраивайся, — попытался сказать что-то ободряющее Васнецов.
— Все там будем, — внес свою дурацкую лепту Дранейчик, глядя на Лукичева глазами Крамарова. Рашид посмотрел на него и с натугой сдержал улыбку. Я тоже едва не улыбнулся.
— А чего, больше не будем играть в неуловимых? — спросил, обводя всех очками, Лукичев.
Когда бабушку Лукичева хоронили, все ребята были в школе и не видели, как она унесла с собой в могилу нашу любимейшую игру в неуловимых. После того, как Лукичев спросил, не будем ли мы еще играть, мы уже никогда больше не играли в это кино, а другого такого фильма не было. Правда, мы играли потом и в «Три мушкетера», и в «Золотую пулю», и в «Миллион лет до нашей эры», и, конечно же, в индейские гэдээровско-югославские киношки, но такого, как с неуловимыми, уже не получалось, чтоб весь фильм назубок. Мы-то думали, что умерла одна лукичевская бабушка, а умерли все наши неуловимые.
Тетя Лида Лукичева теперь еще больше печатала, и наступившая зима просто обжиралась черными прямоугольниками копирки, которые тетя Лида даже не успевала мять в круглые комочки. Ветер таскал их по одному из помойки и возил по белой бескрайней бумаге снега, развлекаясь, как маленький.
Всю зиму я думал о Лукичеве и о том, что должен испытывать человек, если у него умирает бабушка. Я спросил у моей бабки, Анны Феоктистовны, что она чувствовала, когда умерла ее бабушка. В ответ она сказала:
— Хватился! Думаешь, я помню? Мне тогда столько, как тебе было. Вот когда мать моя, царство ей небесное, испустила дух, вот тогда ж я и погоревала. Ох и погоревала же!
И я так и не понял, может ли человек, у которого только что умерла родная бабушка, спрашивать, будем ли мы еще играть в неуловимых. Весной я как-то раз увидел, что Лукичев сидит возле своего подъезда и читает. Я подошел к нему, подсел, поинтересовался, что он читает, а потом выбрал момент и спросил напрямик:
— Лукич, а тебе чего, не жалко было, когда бабушка твоя умерла?
Он оторвал взгляд от книги, посмотрел на меня из-под очков теплыми глазами и сказал:
— Дурачок же ты, Леха-лепеха.
Мне стало стыдно, и я подумал: черт его поймет, этого Лукичева!
Как раз в том году меня не пустили на фильм детям до шестнадцати, и я узнал, что я — дите до шестнадцати. Это был «Фараон». Многие ребята уже смотрели, исхитрившись как-то облапошить контролершу. Да, кажется, это были Мишка Тузов и Рашид, а больше никто и не мог.
Запретное! Сколько томительной неги и таинственного счастья заключено в этом слове для ребенка — существа, волей-неволей обязанного долгие годы нести крест своего физического несовершенства. Как мы сладострастно курили, пытаясь понять прелесть этого терпкого табачного удушья и гадкого запаха во рту и находя желаемую прелесть только в своем взрослоподобии. Как мы гурьбой валили подглядывать за писающей в палисаднике девчонкой, чтобы только убедиться, что она делает это не совсем так, как мы, и сделать вид, что это ужасно смешно и запретно. Как мы, затаив дыхание, потея от любопытства, приставали к Ляле, чтобы он рассказал, как несколько раз подглядывал за своей матерью, Валей Лялиной, когда та, приведя к себе какого-нибудь очередного командированного, забывала запереть сына в его комнате и запереть свою.
— Ну что, ничтяк, — говорил Ляля. — Оба разделись, погасили свет и под одеялом как начали возиться, только слышно: «Ой! Ой! Ой!» Ну и целовались.