– «День добрый! Возможно ли узнать, женщина, что там с моей заявкой? Еще месяц назад или даже чуть больше сломался компьютер, приходил ваш специалист, и вот до сих пор… Что? Что значит – не работают? Не работают уже давно? Если, может, переехали, то где офис? Подождите! Подождите, пожалуйста! Но я хотел… Это же знаете что!? Вы мне…» – он хотел объяснить подробнее, тверже, повысив голос. Безусловно, потребовать номер тех, кто мог знать адреса или контакты нового отделения, но так растерялся и внезапно обессилел, что с той стороны телефонной линии будто почувствовали его состояние, потому что тотчас же положили трубку. Повалившись на пол от слабости, он полежал в абсолютном онемении еще чуть-чуть и уполз в спальню, где облокотился на изножье кровати.
Писатель стал теперь чаще думать о сложностях и витиеватостях собственной задумки, его сутками занимало ведение внутриголовных дискуссий, построение схем. И незаметно для себя, он почти уже перестал вспоминать о прошлом, размышлять о будущем, о вечерах и обществах, о мирской жизни, о возможном успехе. Отказ от еды, общебытовых вещей, лишних мыслей и личных потребностей позволил еще глубже погрузиться в поиски, методологию, вовнутрь всех концепций, а зачастую даже и критику собственных идей, что было ново. Организм его заметно высох, живот впал, а кожа губ побелела и сошла, но это не вызывало никаких опасений и ни капли тревоги не возникало у него по поводу физического состояния. Иногда писатель резко вскакивал среди ночной темноты, произнося: «Гипнос!» Даже засыпал он чаще не своим телом, а телом внутреннего мыслителя, который вел сказания в его торжествующем разуме.
Он все еще ждал какого-то решения, какого-то знака и возможности, чтобы приступить к материализации своих мыслей, потому как не мог избавиться от беспокойного состояния и ощущения своего человеческого дыхания. В скором времени такой знак поступил – в квартире отключили электричество, какие-то люди стали мешать ему, барабаня и звоня в дверь, один раз в жилище чуть не вломились буйствующие соседи. И с этого момента в потемневшую от грязи и скатавшихся волос голову стало приходить ясное понимание того, что необходимо спешить. Теперь что-то появляется: чуть видная, еле чувствуемая, совсем незаметная для прошлого его состояния вещица.
Г-н писатель уже не обращал внимания на то, сколько однородных или противоречивых, но, что важно, постоянно взаимодействующих друг с другом самостоятельных систем мысли он создает и держит внутри. Казалось, разум его рождает подсознание в подсознании, истину в истине. Он многое чувствовал, думал о своей даче в глухой русской деревне и сонной природе тех мест, где застыло время его семьи, детство, воспоминания и покой. Он понял, что ему попросту невозможно ни осуществить здесь что-либо действительное, ни прийти к концу, ни вовсе – быть, опуская даже то, что сама замлевшая жизнь в этих стенах всегда была без сомнения теплой и равномерной.
Природа – стихия мыслителей, поэтов, художников, где сила и девственная чистота сочетаются в разрушении и в сотворении; его звала ширь бескрайних полей, глухих мшистых лесов и чистых рек. Это бескрайнее пространство могло удобрить все помыслы и деяния мира.
Собравшись с силами, г-н писатель наполнил чем попало рюкзак, надел старый дорожный костюм и свое покрывало для сохранения остатков тепла, оторвав подшивку кармана старого пиджака, достал оттуда двести рублей – это были последние деньги – и отправился на вокзал, медленно ступая по пустым пресным улицам, чтобы экономить физическую суть тела, она, чувствовал писатель, была едва ли не совсем угасшей.
Г-н писатель прибыл вечером и, к большому своему удивлению, ощутил себя бодрым и легким, возможно, от того, что уже давно не принимал пищу. Он шел вперед к знакомым местам тропами, по которым не ступала его нога многие годы. Он шел, созерцая уходящее солнце, приминая сапогами высокую траву, которую бороздил слепой ветер. И, хотя его телесное состояние на вид было совсем никудышным, грудь идущего раздувалась, как кузнечные меха, наполняясь свежим, чуть теплым воздухом и сочным запахом самой первоосновы природы. Добравшись до дома, вкруг которого повсюду рос иван-чай и дягиль, г-н писатель сел на крыльцо, мокрое от вечерней росы и лишь тогда принял отдых. Окончив передышку, он вошел в дом и ощутил, что в какой бы силе не находился его дух, тело клонилось к полу, а мысли стремились наружу.
Пролежав на кровати без счета времени, он не обрел сил, но поднялся на чердак и принялся освобождать от хлама старые коробки. Суть этой деятельности не была точно ясна самому писателю. Казалось, его мысли были заняты другим. Совместно с опустошением коробок он освободил и центр чердака. Затем, покончив с пространством на полу, он начал аккуратно обрывать эти коробки, располагая их части напротив окна прямо на неровный дощатый пол. Пройдя от окна несколько шагов вглубь, человек составил из коробок четырехугольную фигуру, предварительно покрыв стенки черной тканью, что лежала без надобности здесь же; вся конструкция стала черного цвета и внутри, и снаружи. После всей этой работы он положил себя внутрь супремы, что была обращена с запада на восток. Пролежав внутри до неприличия долго, он в последний раз впустил в себя древесную влагу и вечерний солнечный свет и понял, что больше не сможет встать, и что больше не сможет ничего сделать. Так он оставался неподвижен, пока его организм не обрел полный покой.