Дима дёрнулся от неожиданности, попытался вырваться, но Маганэ придержала его второй рукой за талию, и её хватка на члене заметно усилилась.
– Стой спокойно, а то оторву ещё ненароком.
– Не надо, доктор, пожалуйста, – с лёгким испугом попросил парень и придал своему лицу как можно более жалобное выражение. – Мой огурчик мне очень дорог.
Врач слегка прыснула, наклоняя вперёд голову и сдерживая смех. Но затем всё же посмотрела на юношу снизу-вверх, показывая искрящиеся весельем глаза.
– Огурчик, говоришь? Интересно. Может, мне салатик из него нарезать? – она с аппетитом облизнула губы, и в лице её появились садистские черты. – Люблю, знаешь ли, салат из огурцов. Могу и тебя им угостить.
– Маганэ-сэнсэй, не надо, пожалуйста, – снова попросил Дима грустным голосом.
Всем видом своим юноша пытался показать, что вот он такой беспомощный и беззащитный, а слабых обижать нехорошо. Девушка засмотрелась на его мимику немного плотоядным взглядом, но улыбка её смягчилась.
– Как твоя память, Танукичи? – спросила она. – Восстановилась?
– Ага, – признался Дима. – Стала кристально ясной как никогда.
– Ну и замечательно, – сказала доктор, отпуская его. Она сняла фонендоскоп, положила его на стол и откинулась в кресле. Взгляд её испытывающе сверлил собеседника, а ру́ки переплелись под грудью. – Что ж, теперь, когда мы хорошо поняли друг друга, давай поговорим начистоту, Танукичи. Скажи мне, пожалуйста, но только честно и прямо, зачем ты ко мне пришёл и какие цели преследовал, разыгрывая весь этот спектакль?
Дима задумался, подбирая нужные слова и формулируя в уме действительные причины. Он решил, что в сложившейся ситуации лучше всего будет открыть карты, но и это следовало сделать в правильном порядке.
– Целей у меня несколько, – ответил он после небольшой паузы. – И самая первая из них была достигнута совсем недавно. Я о том, как Вы меня трогали, Маганэ-сэнсэй. Это было очень приятно, и я мечтал о таком приключении.
– Я просто тебя осматривала, – ответила доктор настороженно. – Ну, может быть, хотела слегка подразнить. Но ничего такого, о чём ты только что подумал… – она замялась, и юноша воспользовался возникшей паузой в разговоре.
– Маганэ-сама, поверьте, пожалуйста, я не желаю Вам зла, – заверил он как можно более искренне. – И все… все мои действия не несли за собой никакого подвоха. Я не пытался Вас ни уличить ни в чём, ни как-то скомпрометировать. Если Вы вдруг подумали о чём-то подобном, то знайте, что я лучше сдохну, чем донесу на кого-либо стражам морали. Да будь этот человек хоть моим врагом, я не оскверню память отца ради того, чтобы противнику насолить.
В последней фразе Дима, конечно, малость приврал. Не был он сыном эрориста и ничьей памяти чтить не собирался. Однако он действительно не желал никого сдавать "миротворцам" по той простой причине, что в корне не разделял порядки, которые они устанавливали. Глядя в слегка озадаченное и очень милое личико девушки, юноша испытал всплеск симпатии к ней, и с его губ невольно слетело:
– А Вы, Маганэ-сэнсэй… мне очень… – но в последний момент Дима смутился и закончил фразу иначе, чем хотел: – Вы мне совсем не враг… Вот.
Доктор удивлённо захлопала глазами и неуверенно улыбнулась, но пото́м вновь стала серьёзной. Она, видимо, догадалась о недосказанном, и это её смутило.
– Танукичи, ты… А, ладно, ничего… Я рада, что не враг тебе, – закончила она и неловко рассмеялась. – Но всё-таки, Окума… ты очень странно решил со мной познакомиться. Ты вообще, что, дурак? Любая нормальная женщина давно бы вызвала стражей морали за такие выходки. Да и я сама легко могла это сделать, если бы не пожалела симпатичного юного дурня. С чего ты вообще решил, что я тебя не сдам?
Дима замялся, подбирая слова и покусывая от волнения губы.
– Видите ли, Маганэ-сама… – вымолвил он наконец. – У меня были некоторые подозрения, что Вы… не совсем норм… э… в смысле… что Вы меня не сдадите.
– Чего-чего? – настороженно прищурилась доктор. – Какие такие подозрения? С какой стати?
– Ну… я случайно услышал разговор Соты с его одноклассником, и это дало мне хорошую пищу для размышлений.
Во взгляде доктора на пару мгновений зажёгся страх, но очень быстро лицо её стало непроницаемым.