Он поднялся.
- Помните, все они будут лгать. Тэйтон финансирует экспедицию, они все зависят от него. Правды, кроме меня, вам никто не скажет, - напутствовал его Стивен Хэмилтон.
"Дети и дураки всегда говорят правду", - гласит старинная мудрость. Вывод ясен: взрослые и мудрые люди правду никогда не говорят. Но в жизни, считал Аманатидис, важна не столько правда, сколько нечто иное: кем она высказана, ибо в устах некоторых дураков и правда становится ложью. Этот человек был явно лишён дара видеть истину. Но зато какой искренностью дышала его ложь! А что удивительного? Ведь он и сам верил в то, что говорил.
Но Аманатидис никак не мог сказать, что общение с мистером Хэмилтоном не было полезным.
Глава семнадцатая.
Ничто так не ускоряет старости,
как неумеренные попойки, необузданная любовь
и не знающая меры похотливость.
Эразм Роттердамский
Едва Аманатидис увидел Рамона Карвахаля, он подобрался и сжал зубы. Следователь уже мельком приметил этого археолога в коридоре, счёл редким красавцем, а теперь разглядел вблизи, и то, что увидел, не порадовало. Многоопытные глаза мудреца и лоб философа. Это не Хэмилтон. Тут никому не удастся никого одурачить или запугать. Ладно, попробуем сыграть в открытую. Какой смысл лгать, если того же результата можно добиться, тщательно дозируя правду?
Следователь поприветствовал испанца и сказал, что должен побеседовать с ним. Тот только кивнул и пригласил его сесть напротив.
- Как вы знаете, сегодня была убита миссис Тэйтон.
Карвахаль снова кивнул - без тени сожаления. Да, он об этом знает.
- Кто, по-вашему, мог это сделать?
Испанец пожал плечами.
-Я не видел, как её убивали, - усмехнулся он. - А строить предположения в таком случае всё равно, что пахать волну.
- Был ли у вас повод убить миссис Тэйтон?
- Если бы и был, я бы вам об этом не сказал, - снова усмехнулся Карвахаль, - но повода у меня не было. Тем более что я сегодня именинник. Ознаменовывать собственное тридцатипятилетие убийством - чересчур экстравагантно для меня.
Аманатидис вежливо поздравил Карвахаля и продолжил.
- В убийстве жены, как вы понимаете, первый подозреваемый всегда муж. Мог ли мистер Тэйтон убить свою супругу?
Карвахаль блеснул умными глазами.
- Мистер Тэйтон - далеко не слабак, а чтобы размозжить голову женщине, да ещё столь хрупкой, как миссис Тейтон, - большой силы не надо. Но я спрашивал у моих коллег - Дэвида Хейфеца, Макса Винкельмана и Лоуренса Гриффина, и они говорят, что Тэйтон не покидал гостиную ни на минуту до момента обнаружения тела. Это же говорит и Мелетия. Значит, убить он мог, но не убивал.
- А что вы скажете о Дэвиде Хейфеце? Он мог убить?
- Зачем?
- Чтобы помочь своему другу овдоветь и жениться на вашей сестре, - последовал мгновенный ответ.
Гол забить не удалось. Карвахаль расхохотался.
- Плохо, когда у человека нет чего-нибудь такого, за что он готов умереть. Хейфец, как это не дико звучит, способен собой пожертвовать. Но я не могу сказать -- за что? Вообще же, будучи евреем, он скорее одолжит себя на время, чем отдаст навсегда. Танцевать же между петлёй и электрическим стулом он, по моим наблюдениям, не способен. В принципе. Он не продаст душу чёрту. Правда, может сдать её в аренду... - Карвахаль откровенно забавлялся.
Аманатидис вежливо улыбнулся.
-Понимаю, а вы?
Карвахаль неожиданно вздохнул и стал куда серьёзнее.
- Вы не глупы и хорошо действуете. Но ваши подозрения беспочвенны. Долорес боится змей и конца света, но очень мало чего между этими крайностями, и, как и все умные женщины, она влюбилась по глупости. Я не одобрял её увлечения женатым мужчиной, хоть и готов был признать, что ему не повезло. Я жалел Тэйтона, но злился. Однако уговорить сестру порвать с ним не мог. Я говорил и с ним. Англичанин, увы, уважает ваши мнения, но совершенно не интересуется вашими чувствами. Он сказал, что не может отказаться от Долорес, не может развестись с женой, и даже не может пустить себе пулю в лоб. Этого-де не одобряет последняя папская энциклика, - невесело усмехнулся он. - Но, если без шуток, да, я порицал выбор сестры и был зол на Тэйтона.
- В итоге вы отчаялись...
- С чего бы отчаиваться тому, кто ни на что не надеется? - пожал плечами Карвахаль. - Я считал ситуацию безнадёжной, но мне и в голову бы не пришло убить миссис Тэйтон.
- А разве это не было бы решением ваших проблем? Ведь теперь они смогут пожениться?
- Это не мои проблемы, - устало обронил Карвахаль, - и разбивать одной женщине голову затем, чтобы другая могла занять её место - это совсем не по-божески.
Эта последняя фраза странно изумила Аманатидиса, хоть она полностью совпадала с тем, что думал он сам. Он нехотя продолжил допрос.
- Ну а ваша сестра...
- Способна ли она разбить голову сопернице? Нет, за это я ручаюсь. Можете с ней поговорить, но она была удивлена... то есть сильно потрясена этим убийством.
- Я поговорю с ней, а пока мне хотелось бы получить ответ на ещё один вопрос. Только мне хотелось получить или искренний ответ или никакого.
Рамон Карвахаль молча кивнул, обещав, что или промолчит, или будет честен.
- Что из себя представляла миссис Тэйтон?
Карвахаль откинулся на кресло, глаза его заискрились, и Аманатидис понял, что испанец с трудом сдерживает смех.
- Простите, господин Аманатидис, но вы поставили меня в чертовски трудное положение. Мама учила меня никогда не лгать, а отец - не говорить ни об одной женщине дурно.
- Я вас понял, - быстро подхватил Аманатидис, - вы склонны считать миссис Тэйтон дурной женщиной. Но как мог на ней жениться Тэйтон?
Карвахаль снова пожал плечами.
- Наверное, потому, что женился совсем молодым. В молодости мы мало понимаем женщин, и бесчувственность часто принимаем за скромность, тупость - за девичью сдержанность, полнейшую пустоту за милую застенчивость -- одним словом, в любой гусыне склонны видеть лебедя. Он, как мне кажется, принял ненасытную чувственность за пылкость души, а очаровательное личико - за полноту личности. Это обычная ошибка: сотни мужчин выбирают красоту, а оказываются мужьями то расчётливых стерв, то ледяных снежных королев, то навязчивых прилипал, то блудных девок, то откровенных дурочек.
Аманатидис мягко поинтересовался:
- Ваша жалость была к нему обусловлена этими обстоятельствами?
- Да.
- Ну, а что вы скажете о синьоре Бельграно и о мсье Лану?
- Франсиско? Пако никогда не стал бы её убивать. Что до Рене... - Карвахаль неожиданно умолк. Он почесал висок, потом махнул рукой. - Недавно нам улыбнулась удача. Очень интересная находка. После все немного выпили. Так вот к подвыпившему Рене в темноте подкралась эта ...особа. Он перепугался до смерти и завизжал так, что я был уверен, что кричала женщина. Она приставала и к Бельграно. Он тоже шарахался от неё. На два замка запирался.
- Они голубые?
- Нет, - сделал круглые глаза Карвахаль, - Рене женат, а Франсиско просто итальянец. Он не религиозен, но как-то сам рассказывал, как в дни приезда папы побелил стену своего дома, чтобы непристойные надписи местной шантрапы не смущали его святой взор. А ещё как-то сказал, что вполне может полгода спать один. При этом он вечно ругает своё правительство - даже за дурную погоду, любит вкусно поесть и подрать глотку. Кстати, хорошо поёт. Он человек радости, а такие не убивают.