Наконец за очередной извилиной горного шоссе появился город с целым кварталом новых многоэтажных домов на бывшем окраинном пустыре. Молодые деревья, посаженные несколько лет назад на каменистом берегу реки, заметно повзрослели.
Мурадин сердечно обрадовался возвращению Хасана.
— А поворотись-ка, служивый! Что за чудные у тебя регалии! А вот эта штуковина что обозначает?
— Штуковин в армии, дорогой мой, не вешают, — солидно ответил Хасан. — А все, что висит, заработано потом и кровью. Ты мне лучше скажи, где отец наш и благодетель? — Хасан перевел взгляд на кровать Азрета.
— Да, забыл сказать. Недели две назад он завещал тебя мне, а сам уехал в Москву со своей разработкой нового метода. Он там продвинет, наконец, горное дело, которое, как он считает, топчется на месте и никак не может двигаться дальше. И кровать эта сейчас не его, а твоя. Так что нас теперь двое в этой комнате. Комендантша, которая хранит к тебе любовь свою, никого сюда не пустила. Она и в самом деле часто вспоминает тебя. Вообще женщины к тебе... — Мурадин осекся. Свежо было в памяти «коварство» той, со сливовыми глазами.
— А что он все-таки там в Москве делает? — спросил Хасан.
— Я же говорю, поступил в аспирантуру. С почти готовой уже диссертацией. Вернусь, говорит, переверну весь комбинат и на его месте построю новый. Азрет теперь волонтер научно-технической революции.
— Да, усложняется жизнь. А сам-то как? Режешь помаленьку? Все так же успешно, как и раньше?
— Да нет, успешнее.
Павильон чистильщика обуви старого Ашота блистал свежими красками. Была обновлена и знаменитая вывеска над дверцей: «Чистая обувь — не роскошь, а культура». Хасан вновь внимательно прочитал это блестящее изречение и вступил в чрево тесного, но уютного теремка.
— Доброе утро, дядя Ашот!
— Уо-о-о, здравствуй, дорогой! Здравствуй, сынок! А я все думал, куда же это запропастился наш юноша, наш Хасанчик? Надеюсь, ты не только жив-здоров, но и при отличном расположении духа?
— Спасибо, дядя Ашот, все в порядке...
— Как в танковых частях?
— Так точно! Как в танковых. Службу закончил, а теперь вот перед началом другой службы решил проведать старых друзей. Сами-то, дядя Ашот, как поживаете? Не болеете?
— Ничего. Увижу веселого человека — самому весело. Замечу взгрустнувшего — самому грустно становится. И еще... не спеша, без лишней суеты, но все же помаленьку стареем.
— Да, я заметил: идет тяжба между черными и белыми прядями, — сказал Хасан и, переводя взгляд на начинающий сверкать ботинок, добавил: — А резвость рук все-таки не убавилась.
— Есть еще, как говорится, порох в пороховницах, и сила еще не иссякла. Но, Хасан, дорогой, скажи мне откровенно, как там, где ты служил, достаточно силы и мощи и этой... резвости, чтобы мы были спокойны? Чтобы старики за своих внучат были спокойны? Можно надеяться?
— Да, дядя Ашот, вполне можно надеяться. И спать спокойно, и жить без тревог. Это вам говорит командир танка Дадашев. Говорит уверенно, потому что знает. Хорошо, если ничего не произойдет. Но если кто сунется — обожжется. Вернее, не обожжется — сгорит. Это не просто слова.
— Тогда хорошо, — сказал старый Ашот. — Тогда можно надеяться. Мне, к примеру, много не надо. После работы встречают внуки, посижу с ними, поиграю, телевизор посмотрю — и счастлив. Днем на работе увижу веселых людей — тоже счастлив. В это окошечко заглянет солнышко — я опять счастлив.
— Спасибо, дядя Ашот! Продолжайте быть счастливым, — сказал Хасан, покидая пестрый теремок, который дарил «не роскошь, а культуру».
Не успев налюбоваться ослепительно сверкающей обувью, Хасан встретился с светлокудрой красавицей-медсестрой, которую тоже звали Галей. Это ее он когда-то провожал с вечеринки.
Она стала еще привлекательней, а рядом с нею стоял высокий с мужественным лицом молодой человек в спортивной куртке и основательно потертых джинсах.
— Господи, ты ли это, Хасанчик?! — воскликнула светлокудрая. — Сто и один год. Откуда ты возник, рыцарь моей мечты?
— Вернулся со службы. Как ты, Галя, поживаешь? Правда, я и так вижу, что совсем неплохо.
— Володя, это тот самый Хасанчик, который отверг мою любовь. Ой, да познакомьтесь же вы, наконец! Вот — Хасан, а это мой муж.
— В таком случае, за непризнание очарования моей дамы вызываю вас на дуэль. Какой вид оружия предпочитаете, сударь?