Наташка. Последняя надежда.
Я плюнул на всё и набрал её номер. Она ответила после второго гудка.
— Козлина! — заорала она в трубку. — Я с тобой не разговариваю!
— Наташ, — начал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Тебе Кирилл не объяснил? Или вы только трахались и молчали?
— Ах ты сволочь! — взвилась она. — Мы в отличие от тебя не изменяем, хотя бы!
— О, — я усмехнулся. — Так и я не изменял!
— Ну-ну, — фыркнула она. — Лапшу свою вешай кому другому!
— Наташ, — я сжал телефон. — Где Лиза? Ты знаешь.
— Ничего не знаю! — отрезала она.
— Наташ… — я выдохнул. — Я поговорить хочу. Просто поговорить.
— Пошёл нахрен! — рявкнула она и сбросила.
Я остался стоять с телефоном в руке. Бесполезно. Она даже слушать не хочет.
— Сука, — выдохнул я. — Что же делать?
Глава 72
Тревога
Я сидела на крыльце своего дома в Огудневе, грелась на утреннем солнышке и смотрела, как сёстры носятся по двору с игрушечным мячом. Здесь было спокойно. Хорошо. Москва казалась далёким сном, а он — ещё более далёким.
Телефон зазвонил. Тётя Вера.
— Лизонька, — начала она без предисловий. — Тут такое дело… Демид ночевал. У забора. В машине.
— Что? — я не поверила.
— Да, представь себе. Вторые сутки уже стоит. Я выхожу — а он там. Уезжать не собирается. Говорит, пока не узнает, где ты, не уедет.
Я молчала. В голове не укладывалось.
— Лиза, что происходит? — спросила тётя Вера. — Вы поссорились?
— Да, — тихо ответила я. — Можно сказать и так.
— Может, поговорите? — предложила она. — А то он тут, судя по всему, неделю проторчит. Упёртый, как бык.
Я закусила губу. Мысли заметались.
— Тёть Вер, — сказала я наконец. — Передайте ему, чтобы уезжал. Я не готова говорить. И не о чем говорить. Всё кончено.
— Лиз…
— Тёть Вер, пожалуйста. Просто передайте.
Она вздохнула.
— Хорошо, Лизонька. Как скажешь. Но он… он упёртый. Боюсь, не уедет.
— Это его проблемы, — ответила я. — Спасибо, что сказали.
Я повесила трубку и уставилась в одну точку.
Он там. У забора. Вторые сутки. Зачем ты приехал? Ведь всё кончено.
Слёзы снова подступили, но я заставила себя не плакать. Не сейчас.
Я сидела на крыльце, сжимая телефон, и пыталась унять дрожь в руках.
Я набрала Наташку. Она ответила сразу.
— Лизка! — заорала она. — Ты где? Я уже с ума схожу!
— В Огудневе, — ответила я. — У мамы.
— А… ну ладно. Ты как?
— Нормально, — соврала я. — Наташ… что происходит?
— Ой, — она вздохнула. — Да лапшу вешают, что не изменял. Кир мне уже все уши прожужжал.
— Серьёзно? — спросила я.
— Да вот, — фыркнула Наташка. — Даже Кир его защищает. Спелись два кобеля.
— Мда… — протянула я. — Прикрывают измену.
— Ага, — согласилась она. — Я уже строчу заявление на увольнение.
— Наташ! — ахнула я.
— Задолбали! — рявкнула она. — Спрашивают, где ты. Я им ничего не говорю, конечно.
— Ты не сказала? — уточнила я.
— Нет, конечно, — усмехнулась она. — Я не дура. Демида в офисе второй день нет.
— Да, я знаю, — сказала я. — Он в Петровском.
— О, ничего себе! — Наташка удивилась. — А что он там делает? Там же тебя нет…
— А у меня прописка там, — объяснила я. — Он, видимо, по ней искал.
— Аааа, — протянула она. — Поняла. Ха, рядом, но не там.
— Ага, — кивнула я.
— Ну пусть мучается, кобель, — злорадно сказала Наташка. — Поделом ему. Ладно, — сказала Наташка. — Ты держись. Я с тобой.
— Спасибо, подруга.
Я повесила трубку и посмотрела в сторону Петровского. Там, в паре часов езды, он стоял у забора. И ждал.
Предательское сердце тянулось. Каждой клеткой, каждой жилкой оно рвалось туда, к нему. Хотелось вскочить, побежать, сесть в первую попавшуюся машину и помчаться в Петровское. Увидеть его глаза, услышать его голос, прижаться к нему и забыть обо всём.
Но я заставляла себя сидеть.
— Нельзя, — шептала я. — Нельзя.
Я смотрела на свои руки. На пустоту, которая осталась после него. Надо вычеркивать. Постепенно. Чем дальше — тем быстрее привыкну. Свыкнусь с мыслью, что его нет. Что никогда не было.
Он никогда не был моим.
Я повторяла это как мантру, пытаясь вбить себе в голову. Мы встретились случайно. Случайно переспали. Случайно влюбилась я. А он… он просто играл. Играл в отношения, пока не вернулась настоящая любовь. Дура, какая же я дура.
Слёзы снова потекли, но я их не вытирала. Пусть. Никто не видит.
Я уставилась в одну точку, и пыталась не думать о нём. Получалось плохо. Мысли всё равно возвращались к Демиду, к его машине у забора, к его обещаниям, которые теперь казались ложью.
— Эй, Лиза, лови мяч! — крикнула Соня.
Я не успела среагировать. Мяч прилетел прямо мне в грудь, да с такой силой, что я ахнула.
— Аууу… — застонала я, хватаясь за грудь. — Больно!
— Да перестань, — Соня подбежала, ничуть не смущаясь. — Я ж не сильно кинула!
— Всё равно больно, Сонь! — я потёрла ушибленное место.
— Ты неженкой в Москве стала, Лиза, — заявила сестра.
— Неправда, — буркнула я, но спорить не хотелось.
Я потрогала грудь. Место удара припухло и болело. Даже дотронуться было неприятно. Наверное, месячные скоро — грудь всегда чувствительная перед ними становится.
— Мам, — крикнула я в сторону дома. — Я дойду до магазина.
— Конечно, — отозвалась мама, выходя на крыльцо. — А что надо-то?
— Да прокладки, — ответила я. — Кажется, скоро начнутся.
— О, хорошо, — кивнула мама. — Значит, к противозачаточным ты быстро привыкла. Организм перестроился.
— Ну да, наверное, — согласилась я.
Я спрыгнула с крыльца и пошла по тропинке к магазину. Грудь всё ещё саднило после Сониного удара.
— Ну и рука у Соньки, — пробормотала я. — Тяжёлая. Аж до сих пор больно к груди прикасаться.
Я шла и думала о своём. О месячных, которые должны начаться. О том, что цикл, наверное, восстановился. О том, что жизнь продолжается, даже когда кажется, что она кончилась.
Я зашла в магазин. Маленький, деревенский, пахнущий хлебом и чем-то ещё домашним. На кассе, как всегда, сидела баба Нюра — местная достопримечательность, женщина лет семидесяти, с острым языком и вечно любопытным взглядом. Она знала всё обо всех и никогда не стеснялась спрашивать напрямую.
— Ой, Лизка, ты что ль? — всплеснула она руками, увидев меня. — Какими судьбами? Давно не виделись!
— Я, баба Нюра, — улыбнулась я, подходя к прилавку. — К маме приехала, в отпуск.
— Как ты поздоровела, — она оглядела меня с ног до головы, прищурившись. — Худенькая, глазёнки большие… А че грудь-то трёшь? Беременна, что ли?
Я поперхнулась.
— Нет, вы что! — замахала я руками.
— А чего трёшь? — не унималась она. — Я ж помню, когда Зойкой была мать твоя беременна, грудь так болела — дотронуться нельзя было. Первый признак, считай.
— Да нет, — я покраснела. — Сонька мячом зарядила, больно. Я за прокладками.
— Ааа, — протянула баба Нюра, но в глазах её всё ещё горело любопытство. — А я-то думала… Вон, у молодых теперь это часто — залетают, а потом не знают, что делать. А ты уж не маленькая, 25 лет, поди.
— Баб Нюр, ну что вы, — я уже горела вся. — Нет у меня никого.
— Совсем никого? — усомнилась она. — Красивая девка, а никого? Не верю.
— Только если от святого духа, — ляпнула я и сама испугалась своей шутки.
Баба Нюра засмеялась.
— Ох, Лизка, насмешила, — утирая слёзы, проговорила она. — Ладно, держи свои прокладки. А если что — ты скажи, я молчать умею.
— Да ничего нет, — я быстро расплатилась и выскочила из магазина.
На улице перевела дух. Щёки горели, сердце колотилось.
— Глупости, — прошептала я. — Просто глупости.
Я вышла из магазина и остановилась, прислонившись к стене. Сердце колотилось где-то в горле, щёки горели после разговора с бабой Нюрой.