Он улыбнулся. Той самой улыбкой — хищной, опасной, от которой у меня внутри всё переворачивается.
— Я тоже, Лиза, — сказал он медленно. — Тоже.
И пошёл к выходу. В сторону столовой.
Я смотрела ему вслед. На его широкие плечи, на походку уверенного хищника. На то, как он скрылся за поворотом.
И только тогда выдохнула.
— Боже… — прошептала я, прижимая руку к груди.
Сердце колотилось так, что, казалось, сейчас выпрыгнет.
«Я тоже голодный». Он сказал это. Мне. Лизе.
Он знает? Или просто играет?
Я не знала. Но одно знала точно: завтра всё решится.
Я уставилась в монитор, но буквы снова поплыли.
Поздно. Маска треснула. Рассыпалась в прах от одной только мысли, что он, возможно, уже знает.
Если знает — то следующими его словами будут не намёки на голод. Не эти двусмысленные «я тоже голодный». А конкретное, жёсткое, то самое, от чего у меня подкашиваются ноги.
«На колени».
Блядь.
Я зажмурилась, и картинка всплыла сама собой. Я в его кабинете. Он сидит в кресле, смотрит на меня тяжёлым взглядом и говорит: «На колени, малышка». И я… я соглашусь. Я тут же встану. Опущусь перед ним, не думая, не сомневаясь, не боясь.
Потому что я хочу этого. Потому что я ждала этого все эти дни.
Я облизала губы, и воспоминания накрыли с головой.
Его член. Толстый, длинный, с набухшей головкой. Как он вошёл в меня в первый раз — медленно, растягивая, заставляя сжиматься вокруг него. Как потом ускорился, вбиваясь глубоко, жёстко, до самого конца.
Его рука на моём затылке. Направляющая, когда я сосала. Как он держал меня за волосы, задавая ритм, заставляя брать глубже, в самую глотку. Как я давилась, но мне было так хорошо, так правильно.
Боже.
Дыхание перехватило. Стало жарко. Очень жарко.
Я расстегнула верхнюю пуговицу блузки. Потом ещё одну. Воздуха не хватало. Тело горело, между ног пульсировало, клитор ныл, требуя прикосновений.
Я сжала бёдра под столом, пытаясь унять эту дрожь, но бесполезно. Мысли неслись вскачь, картинки сменяли друг друга, и каждая была откровеннее предыдущей.
Он сверху. Он сзади. Я на коленях перед ним. Он шлёпает меня, я выгибаюсь, прошу ещё. Он входит в меня, я кричу, кончаю, снова кончаю, теряю счёт времени.
— Лиза, — раздалось из селектора.
Я подпрыгнула в кресле.
— Д-да?
— Кофе принеси.
Голос ровный, деловой. Ни намёка.
Я выдохнула.
— Сейчас.
Встала, поправила блузку, застегнула пуговицы. Глубокий вдох. Пошла к кофемашине.
Руки дрожали.
Я налила кофе в его любимую кружку. Чёрный, без сахара. Руки дрожали так, что пришлось поставить кружку на стойку и сделать глубокий вдох.
Успокойся. Ты справишься. Ещё один день.
Я взяла кружку, понесла к его кабинету. Постучала.
— Войдите.
Он сидел за столом, смотрел в ноутбук. Даже не поднял глаз, когда я вошла. Поставила кофе на край стола.
— Спасибо, Лиза, — сказал он, всё ещё глядя в экран. — Иди.
Я кивнула и вышла.
Ни взгляда. Ни намёка. Как будто не было этого разговора про голод, не было этой улыбки, не было его руки на моём колене вчера в машине.
Играет. Ждёт.
Я села за свой стол и уставилась в монитор.
Завтра. Завтра аквапарк. Там всё решится.
Я достала телефон, открыла анонимный ящик. Написала:
«Завтра, папочка.»
Ответ пришёл через минуту:
«Я готов, малышка. А ты?»
«Всю жизнь была готова.»
«Тогда до завтра.»
«До завтра, хозяин.»
Я убрала телефон и посмотрела на календарь.
Пятница. Аквапарк.
Мысли были только о завтрашнем дне. О том, как я войду в аквапарк. Как он будет там. Как, возможно, всё наконец-то решится.
Телефон пиликнул. Анонимка.
Я открыла — и сердце пропустило удар.
«Сегодня особенно жарко.»
Он. Пишет. Даже в офисе, даже когда мы в двух шагах друг от друга.
Я оглянулась на дверь его кабинета. Закрыта. Он там, с телефоном, и пишет мне.
«Ждёшь?» — спросил он.
«Да…» — ответила я честно.
«Киска мокренькая?»
У меня внутри всё перевернулось. Он спрашивает прямо. Без намёков, без игр.
Я сжала бёдра под столом. Мокрая. Давно мокрая. С того самого момента, как он сказал «я тоже голодный».
«Дааа…» — написала я.
«Приласкаю… Очень скоро… А потом за все дни ответишь.»
Я выдохнула. За все дни. За три недели игры, за фото, за побеги, за то, что заставила его ждать.
«Да, папочка. Отвечу. Твоя малышка готова получить новые отметки.»
Пауза. Я представляла, как он читает это. Как у него темнеют глаза, как член встаёт колом.
«Отшлёпаешь?» — добавила я, закусывая губу.
Ответ пришёл почти сразу:
«Сууууука… Да, блядь, отшлепаю. Оближу. Затрахаю так, что визжать будешь.»
Я зажмурилась, чувствуя, как жар разливается по телу. Трусики промокли насквозь. Клитор пульсировал, требуя прикосновений.
«Я согласна, папочка.»
«Я знаю, малышка. Завтра.»
«Завтра.»
Я заерзала на стуле, чувствуя, как трусики прилипают к коже.
Мокро. До невозможности мокро.
Каждое его слово, каждый этот «папочка» и «затрахаю» отдавались пульсацией между ног. Я сжимала бёдра, пытаясь унять эту сладкую дрожь, но бесполезно. Тело жило своей жизнью. Оно помнило. Оно хотело.
Игра, игра… А хочется его член. Прямо сейчас. Здесь. Неважно как.
Хочется его рук на своей талии, на шее, на волосах. Хочется, чтобы он сжал их в кулак, дёрнул, заставил запрокинуть голову. Хочется его голоса — этого низкого, властного, с хрипотцой, от которого подкашиваются колени.
Хочется его власти. Чтобы он командовал, а я подчинялась. Чтобы говорил, куда встать, как лечь, когда кончать.
Ну всё. Я извращенка.
Я закрыла лицо руками и засмеялась — тихо, чтобы никто не слышал.
Три недели назад я была примерной секретаршей, пила чай и читала любовные романы про альфа-самцов. А сейчас сижу в офисе, мокрая, возбуждённая, и мечтаю, чтобы начальник трахнул меня на этом столе.
И это лучшие три недели в моей жизни.
16:00.
Дверь его кабинета открылась, и Демид Александрович вышел в сопровождении Кирилла и пары менеджеров. Совещание. На час, как он говорил утром. Я проводила его взглядом. Пиджак идеально сидит на плечах, походка уверенная, взгляд сосредоточенный. Он даже не взглянул в мою сторону — весь в делах.
Но я знала. Я знала, что у него в кармане телефон, и что в переписке он совсем другой. Голодный, жадный, мой.
Дверь лифта закрылась за ними.
Я осталась одна в приёмной.
И тут мысль — опасная, безумная, но такая сладкая — ударила в голову.
Снять трусики.
Прямо сейчас. Здесь.
Те, что уже мокрые насквозь от нашей переписки, от его «затрахаю», от мыслей о завтрашнем дне. Снять и положить в его стол. В тот же ящик.
Пусть найдёт. Пусть знает, как сильно я хочу его. Пусть это будет последним свидетельством перед завтрашним днём. Я огляделась. В приёмной никого. Камер нет. Только я и его кабинет.
Я встала, быстро зашла в туалет. Сердце колотилось где-то в горле. Стянула трусики — чёрные, кружевные, влажные — и сжала их в кулаке.
Вернулась в приёмную, огляделась ещё раз. Пусто.
Зашла в его кабинет. Тот же ящик. Открыла, положила трусики сверху на бумаги. Закрыла.
Выскользнула обратно и села за свой стол.
Всё. Сделано.
Я смотрела на дверь его кабинета и чувствовала, как внутри всё горит. Теперь под юбкой — ничего. Только колготки и ежедневка. И это ощущение — быть полностью открытой, доступной, его — сводило с ума.
17:00. Сегодня заканчивается день. Я уйду до того, как он вернётся с совещания.
Я хихикнула своей мысли. Папочка голодный. Но и его малышка тоже. Я собрала сумку, выключила компьютер и вышла из приёмной. В лифте набрала сообщение в анонимку: