«Новый сюрприз в ящике, папочка. Мокрый. Очень.»
Я уже была дома. Сидела на диване, поджав ноги, и смотрела в одну точку. Мысли всё ещё были там, в его кабинете, в том ящике, где теперь лежали мои мокрые трусики.
Телефон пиликнул. Через 40 минут после моего сообщения.
Я схватила его, открыла.
«Какая же ты голодная.»
Я улыбнулась. Он прочитал. Он понял.
«Очень.»
«Я ничего не сделал, а ты уже течёшь. Ждёшь своего папочку?»
Я закусила губу.
«Очень жду. Для своего папочки я всегда готова.»
Пауза. Потом:
«Завтра, малышка. Завтра ты будешь моей.»
«Я уже твоя, папочка.»
«Я знаю.»
Я отложила телефон и откинулась на диван, глядя в потолок.Завтра. Всё решится завтра.
Глава 27
Два сюрприза: приятный и не приятный
Совещание длилось час.
Ровно час, минута в минуту. Я сидел во главе длинного стола, смотрел на лица, кивал, слушал доклады, ставил задачи, подписывал бумаги. Голоса звучали где-то далеко, будто через вату. Вопросы решились быстро — на удивление, все были настроены конструктивно, споров почти не было. Но краем сознания, затылком, кожей я всё время ждал. Ждал, когда смогу вернуться в кабинет, закрыть дверь и проверить телефон.
Каждые пять минут я поглядывал на часы. Стрелки ползли медленно, издевались. В 16:45 я уже мысленно собирался, в 16:55 — прокручивал в голове, как вылетаю из переговорной. Последние пять минут длились вечность.
В 17:00 я вышел из переговорной первым, даже не дослушав последние реплики. Шаг ускорился сам собой, переходя в бег. Достал телефон, пока шёл по коридору. Экран засветился, и я увидел уведомление.
Сообщение от неё. Анонимка. Пришла ещё час назад, пока я был занят, пока слушал этих скучных людей с их скучными проблемами.
«Новый сюрприз в ящике, папочка. Мокрый. Очень.»
Я ускорил шаг. Почти побежал.
Мокрый. Сука. Она написала «мокрый».
В приёмной было пусто. Тишина, только кондиционер гудит. Компьютер Лизы выключен, экран тёмный. Кресло аккуратно задвинуто под стол, на столе ни одной бумажки, ни одной лишней вещи. Идеальный порядок. Как будто здесь никогда никого не было.
Ушла.
Вот ведь лиса. Сбежала. Оставила мне подарок и смылась, растворилась, как дым. Знала, что я приду через час, и не захотела встречаться. Или захотела, но специально ушла, чтобы дразнить ещё сильнее.
Я зашёл в кабинет, закрыл дверь на ключ. Повернул язычок замка — щелчок прозвучал громко в тишине. Подошёл к столу, остановился. Секунду смотрел на верхний ящик, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.
Открыл.
И замер.
Трусики.
Чёрные, кружевные, знакомые уже по фото, по тем снимкам, которые она мне присылала. Но сейчас — не на фото. Реальные. Живые. Тёплые.
И не просто трусики — мокрые. Влажные насквозь, тяжёлые от её соков, пропитанные её желанием. Тёмное пятно на чёрном кружеве, которое, кажется, ещё хранит тепло её тела.
Я взял их в руки.
Пальцы коснулись влажной ткани, и меня будто током ударило.
Ох ты ж… Насквозь, до последней ниточки. Сука сидела в приёмной, в двух шагах от моего кабинета, строчила мне сообщения, заводилась, представляла — и текла. Текла так, что промочила трусики насквозь. А потом сняла их, положила в ящик и ушла. С голой киской под юбкой.
С голой.
В офисе. Среди людей. Среди этих скучных сотрудников, которые даже не подозревают, что их ледяная секретарша — голая под юбкой. Что там, под этой строгой одеждой — ничего. Только влажная, горячая, готовая киска.
Блядь.
Член встал колом мгновенно. Тяжёлый, горячий, упёрся в ширинку, требуя выхода. Я сжал трусики в кулаке — сильно, до хруста пальцев — чувствуя ткань, пропитанную её запахом. Её соки. Её желание. Её влагу.
Я поднёс их к лицу, вдохнул.
Запах ударил в ноздри, поплыл по крови, ударил в голову. Тот самый запах, что сводил с ума в ту ночь. Тёплый, женский, интимный — смесь её тела, её возбуждения, её соков.
Сколько же ты текла? С утра? Весь день, сидя за своим столом, печатая документы и отвечая на звонки? Или только когда писала мне, заводилась от каждого слова, от каждого «папочка»?
Я закрыл глаза, и воспоминания накрыли с головой. Я провалился в них, как в омут.
Та ночь. Она на кровати, на четвереньках, попа выставлена идеально, я сзади. Я наклоняюсь, развожу её ягодицы — медленно, смакуя — и вижу эту мокрую, готовую киску. Она блестит в темноте, влажная, открытая, ждущая. Провожу языком — она вздрагивает всем телом, стонет, ещё шире раздвигает ноги. Я облизываю её — медленно, смакуя, чувствуя, как она тает под моим языком, как плавится, как течёт. Как клитор пульсирует под моими губами, как соки текут по моему подбородку, капают на простыню.
Она ложится грудью на подушки, выгибается ещё сильнее, подставляется ещё больше, отдаётся полностью. Развратная сучка. Готовая на всё. Просящая ещё, глубже, жёстче.
А я вхожу в неё — и она кричит. Кричит так, что, наверное, соседи слышали. Кричит, не сдерживаясь, не стесняясь, отдаваясь этому моменту полностью.
Блядь.
Я открыл глаза. Дышал тяжело, рвано. Посмотрел на трусики в своей руке — чёрное кружево, сжатое в кулаке. Сжал их сильнее, чувствуя, как влага проступает на пальцы.
— Завтра, Лизок, — прошептал я в пустоту кабинета. Голос сел, стал хриплым, чужим. — Завтра ты от меня не сбежишь.
Достал телефон, написал:
«Нашёл. Завтра попробую лично.»
Пальцы дрожали, когда набирал.
Ответ пришёл через минуту. Ровно через минуту — будто ждала, будто сидела в темноте и смотрела на экран.
«Жду, папочка.»
Я усмехнулся и убрал телефон. Спрятал трусики в карман пиджака — ближе к телу, чтобы чувствовать их, чтобы запах преследовал меня весь вечер.
Вышел из здания офиса. Вечерний воздух ударил в лицо — тёплый, влажный, пахнущий городом. В голове — только она. Лизок. Её мокрые трусики в моём столе. Её запах на моих пальцах. Её «жду, папочка» на экране.
Член до сих пор ныл, пульсировал, напоминая, что разрядка нужна срочно. Я шёл к парковке, чувствуя каждый шаг, каждое движение ткани о возбуждённую плоть.
Подошёл к парковке, глянул на свою машину — чёрный внедорожник, знакомый с детства — и замер.
Сука.
Она.
Бывшая.
Стояла, оперевшись бедром о капот моего автомобиля, и улыбалась своей наглой, уверенной улыбкой. Красное платье — короткое, обтягивающее, как вторая кожа, с декольте до пупка, открывающее грудь. Волосы распущены, падают на плечи, губы накрашены ярко-алым, глаза горят знакомым блеском.
Я моргнул. Закрыл глаза. Открыл снова.
Она никуда не делась. Стояла и смотрела на меня.
Вот это блядь… Что такое? Лучше бы галлюцинации были, честное слово. Лучше бы я перепил и теперь видел чёртиков. Но это — реальность. Самая паршивая реальность.
— Привет, Демид, — сказала она, и голос её — тот самый, который я пять лет не слышал, который когда-то любил, а потом возненавидел — прозвучал как пощёчина. Резко, больно, унизительно.
Я подошёл ближе. Медленно, чувствуя, как внутри закипает злость. Остановился в паре метров.
— Ты чего здесь делаешь?
— Тебя жду, — она пожала плечами, поправила вырез на груди, огладила платье на бёдрах. — Ты мне не отвечаешь, вот я и решила приехать. Поговорить.
— О чём?
— О нас.
Я усмехнулся. Зло, сухо, с горечью.
— О нас? А было какое-то «нас»? Я что-то не припомню. Пять лет молчала — и вдруг «нас»?
Она скривилась, но быстро взяла себя в руки. Улыбка вернулась на место, как маска.
— Дем, не будь таким. Я ошиблась. Бывает. Мы же взрослые люди.
— Ошиблась? — я шагнул ближе. Голос зазвенел, как натянутая струна. — Ты трахалась с другим в нашей постели, пока я на работе был. Трахалась на моих простынях, на моей подушке. И после этого месяц врала мне в глаза, смотрела и врала. Это называется «ошиблась»?