Он зарычал. Рывком развязал плавки, они упали к моим ногам. Я перешагнула, оставаясь полностью голой перед ним. Он приподнял меня, впечатывая спиной в прохладную плитку, и я обхватила его бёдра ногами, чувствуя, как его член упирается мне в живот.
Он оголил себя — быстрым движением спустил плавки, и я увидела его. Твёрдый, готовый, пульсирующий, тот самый, что снился мне каждую ночь, о котором я мечтала. Приставил ко входу, но не вошёл. Посмотрел в глаза.
— Малышка хочет? — спросил он, и голос его был низким, хриплым, сводящим с ума.
— Хочу, папочка, — прошептала я, глядя в его серые глаза.
— Проси.
— Папочка… — выдохнула я. — Трахни меня. Киска готова. Вся твоя.
— Блядь! — выдохнул он и вошёл.
Резко. Глубоко. Насаживая меня на себя, как на кол. Я вскрикнула — от шока, от заполнения, от того, что это наконец-то случилось. Стена холодила спину, но внутри горел огонь.
Он замер на секунду, давая привыкнуть. Смотрел в глаза. Я видела в них всё — голод, нежность, собственничество, обещание.
— Смотри в глаза, когда я тебя трахаю, — приказал он.
И начал двигаться.
Медленно сначала. Вышел почти полностью и снова вошёл, растягивая, дразня, заставляя меня сжиматься вокруг него. Я смотрела в его серые глаза, расширенные от желания, с тёмными крапинками, и тонула в них, проваливалась, исчезала.
— Папочка… — выдохнула я.
— Что, малышка? — он усмехнулся, но в голосе была только страсть. — Хочешь жёстче?
— Да… — прошептала я.
И он дал.
Темп ускорился. Он вбивался в меня глубоко, сильно, до самого конца. Каждый толчок отдавался во всём теле, и я чувствовала, как его яйца шлёпают по моей попке, как клитор трётся о его лобок при каждом движении. Влага текла по бёдрам, смешиваясь с водой из бассейна.
Я застонала, уткнувшись лицом в его плечо, пытаясь сдержать крики. Но получалось плохо. Очень плохо.
— Не сдерживай, — прорычал он мне в ухо. — Хочу слышать, как моя сучка кончает.
Он вонзился особенно глубоко, и я вскрикнула. В голос. Не смогла сдержаться.
— Дааа, — выдохнул он. — Ещё.
Он сжал мои ягодицы — сильно, до боли, раздвигая их пальцами, насаживая ещё глубже. Я чувствовала, как он заполняет меня целиком, как каждый миллиметр внутри пульсирует в такт его движениям, как стенки сжимаются вокруг него.
Оргазм накатывал медленно, но неумолимо. Я сжималась вокруг него, пытаясь оттянуть, продлить, но тело не слушалось. Каждый мускул дрожал, каждая клетка кричала.
— Папочка… я сейчас… — выдохнула я.
— Кончай, — приказал он. — Кончай на мой член, малышка. Покажи мне, как ты кончаешь.
И я кончила.
Волна накрыла с головой, вымывая все мысли, все страхи, всю игру. Я кричала в его плечо, сжимаясь вокруг него так сильно, что, казалось, сейчас разорвусь. А он продолжал двигаться — глубоко, ритмично, растягивая моё удовольствие, заставляя кончать снова и снова, пока я билась в его руках.
— Блядь, — выдохнул он, чувствуя, как я сжимаюсь. — Какая же ты тугая… Сколько ж тебя драть надо, чтоб привыкла?
Я не могла ответить. Только стонала и текла на его член, чувствуя, как соки стекают по бёдрам, по его ногам. Он зарычал и ускорился. Ещё глубже. Ещё жёстче. Я чувствовала, что он близко — по тому, как напряглись мышцы, как участилось дыхание, как затвердели пальцы на моих ягодицах.
— Кончай в меня, папочка, — прошептала я. — Заполни меня. Всю.
— Сука… — выдохнул он и кончил.
Горячие струи заполнили меня изнутри. Я взвизгнула от неожиданности и нового оргазма, который накатил следом, смешиваясь с его пульсацией. Он держал меня крепко, вбиваясь до конца.
Мы замерли. Тяжело дышали, прижавшись друг к другу. Я чувствовала, как его сперма вытекает из меня, смешиваясь с моими соками.
Я думала, это конец. Думала, сейчас он отпустит, и мы выдохнем.
Но он не отпустил.
Он развернул меня. Резко, сильно, поставив лицом к стене, прижав грудью к прохладной плитке.
— Держись, малышка, — прорычал он мне в ухо, прикусывая мочку. — Это не конец. Это только начало.
И с новой силой вошёл в меня. Сзади. Глубоко. Сразу, до упора.
Я вскрикнула, вцепившись в плитку пальцами, чувствуя, как стена холодит грудь, как его член входит на небывалую глубину.
— Сука, три недели голодал, — рычал он, вбиваясь в меня. Каждое слово отдавалось толчком. — Теперь держись, Лиза. За все дни. За каждое сообщение. За каждое фото. За каждый раз, когда я член штаны дырявил, а ты сидела в приемной и в ус не дула.
Он трахал меня жёстко, глубоко, безжалостно. Каждый толчок отдавался во всём теле, и я снова чувствовала, как приближается оргазм. Влага текла рекой, смешиваясь с его спермой, с водой.
— Папочка… — простонала я.
— Что, малышка? Ещё хочешь? Киска просит?
— Да… — выдохнула я.
Он шлёпнул по попе. Сильно, звонко, оставляя красный след. Я взвизгнула.
— Да, блядь, визжи, — прорычал он. — Хочу слышать тебя.
Он шлёпал снова и снова, и каждый шлепок приближал меня к краю. Я кончила снова — дико, сильно, крича в голос, не сдерживаясь, не думая ни о чём.
А он продолжал. Вбивался в меня, пока не зарычал и не кончил снова, заливая меня изнутри горячей волной.
Мы рухнули на пол, тяжело дыша. Стена душевой холодила кожу, вода из соседних кабинок шумела где-то далеко. Он усадил на себя, поглаживая спину и прижимая…
— Лизок, — прошептал он мне в волосы, целуя в затылок. — Моя Лизок.
Я улыбнулась, чувствуя, как слёзы счастья наворачиваются на глаза.
— Твоя, папочка. Всегда твоя.
Ноги дрожали, в голове было пусто и сладко. Каждый мускул ныл от удовольствия.
— Лизок, — прошептал он мне в волосы, и я вздрогнула от этого имени, произнесённого так интимно, так собственнически.
— Ммм? — выдохнула я, уткнувшись носом в его плечо, вдыхая наш запах.
Он чуть отстранился, взял меня за подбородок и заставил посмотреть в глаза. Серые, глубокие, с тёмными крапинками. В них уже не было той дикой, голодной страсти — только сытость, глубокое удовлетворение и обещание на будущее.
— Держись теперь, — сказал он тихо, но в этом голосе звучала сталь. — Я не шутил насчёт цепей и твоего места под столом.
У меня внутри всё сжалось — сладко, предвкушающе. Между ног снова пульсировало.
— Твой острый язычок ответит за все дни, — продолжал он, водя большим пальцем по моей нижней губе, чуть надавливая. — За каждое письмо, за каждое «папочка», за каждый раз, когда ты дразнила меня и убегала.
— Я… — попыталась я что-то сказать, но он прижал палец к моим губам.
— Тсс. Я не закончил. Твои пальчики ответят за каждое фото, что ты мне слала. За каждое касание, которого я был лишён. — Он сжал мою руку, поднёс к губам и поцеловал кончики пальцев. Медленно, смакуя, обводя языком. — А твоя киска… Твоя киска будет кончать на моём члене. Каждый день. Пока не привыкнет, что она только моя. Пока не забудет, как это — быть без меня.
Я застонала — от его слов, от этого обещания, которое звучало как приговор и как награда одновременно.
— Ты готова, малышка? — спросил он, глядя в глаза.
— Да, папочка, — выдохнула я. — Всегда готова.
Он улыбнулся — той самой хищной, довольной улыбкой хищника, который загнал добычу и теперь наслаждается трофеем.
— Умница. Хорошая девочка.
И поцеловал меня. Медленно, глубоко, смакуя, как десерт, как награду, как обещание.
Где-то вдалеке шумела вода, визжали дети на горках, играла музыка, слышались голоса коллег. А здесь, в тесной душевой, начиналась наша новая жизнь.
Он оторвался от моих губ и усмехнулся.
— А теперь пошли. Твои коллеги, наверное, уже заждались. Или думают, что ты утонула.
Я засмеялась. Смех вырвался сам — счастливый, освобождённый.
— Пусть думают.
Он шлёпнул меня по попе — легко, игриво, но всё же чувствительно.
— Соберись, Лизок. Вечером продолжим. А пока — делай вид, что ничего не было.
— Легко, — улыбнулась я. — Я три недели это делала. Профессионал.