— Да кто услышит? — отмахнулась она. — Все по кабинетам сидят, работают, чай пьют. Никому нет дела до нас.
Мы завернули за угол — и влетели прямо в зону видимости приёмной.
И замерли.
Сердце пропустило удар, потом ещё один, потом заколотилось где-то в горле.
У дверей в мою приемную и отдел Наташки стояли Демид и Кирилл.
Оба в идеальных костюмах — тёмных, безупречно сидящих, с иголочки. Оба с кофе в руках — дымится, свежий. Оба смотрели… на нас.
Точнее, Демид смотрел на меня. В упор. С этой своей хищной, ленивой, собственнической улыбкой, от которой у меня подкашивались колени.
А Кирилл — на Наташку, и у него была точно такая же довольная, сытая усмеша. Как у кота, который знает, что канарейка сама в руки пришла.
Я почувствовала, как краска заливает щёки. Сначала щёки — горячей волной, потом шею, потом уши, потом, кажется, всё лицо. Наверное, я стала пунцовой. Красной, как рак.
Наташка рядом ойкнула. Тоже покраснела — до корней рыжих волос.
— Доброе утро, девушки, — протянул Демид, и в его голосе слышалась усмешка, ленивая, довольная. — Хорошо погуляли?
— Мы… — начала я, но голос предательски дрогнул, сел, превратился в писк.
— Кофе пили, — выпалила Наташка, сжав мой локоть.
— Вижу, — усмехнулся Кирилл, оглядывая нас с ног до головы. — И, судя по вашим лицам и этим красным щекам, обсуждали что-то очень интересное. Нас, например?
Мы с Наташкой переглянулись. В её глазах читалась паника, смешанная со смехом. В моих — то же самое. Спасайся кто может.
— Лиза, зайдите ко мне, — сказал Демид, не сводя с меня глаз. Голос ровный, начальственный, но в глазах плясали чертики. — Документы на подпись.
— Да, Демид Александрович, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Получилось хрипло.
— А мы с тобой, Наталья Валерьевна, тоже обсудим кое-что, — добавил Кирилл, подмигивая. — По рабочим вопросам.
Наташка вздохнула — тяжело, обречённо — и поплелась за ним, бросив на меня умоляющий взгляд.
Я пошла за Демидом в кабинет. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно во всём офисе. Каждый шаг отдавался в груди.
Он закрыл дверь — щелчок замка прозвучал громко в тишине. Прошел к креслу, сел и повернулся ко мне.
— Ну что, Лизок, — сказал он тихо, приближаясь. — Скучала?
— Скучала, папочка, — ответила я, улыбнувшись.
— Иди ко мне.
Я подошла. Вплотную.
Его рука скользнула вниз, по внутренней поверхности бедра. Медленно, дразняще, изучающе. Ткань юбки скользила под его пальцами, но я чувствовала жар его ладони сквозь неё.
Я застонала сдавленно, закусив губу до боли. Вцепилась в его пиджак, чтобы не упасть.
— Тихо, — прошептал он, но руку не убрал. — Нас могут услышать.
Она скользнула выше, под юбку, по голой коже бедра. Я вздрогнула от этого прикосновения — горячего, властного, обещающего. Пальцы провели по трусикам — по влажной ткани, по пульсирующему, ждущему месту, которое горело в предвкушении.
— Уже? — услышала я его усмешку, низкую, довольную. — Лиза… да ты похотливая сучка. Только остались наедине и уже течёшь.
Я смутилась, но промолчала. Краска залила щёки, шею, грудь. Но он был прав. Я всегда текла для него.
Он снял с меня очки. Медленно, аккуратно, словно делал что-то очень важное. Отложил в сторону на край стола. Посмотрел в глаза.
— Так лучше, — сказал он. — Я хочу видеть твои глаза, когда ласкаю тебя. Хочу видеть, как ты таешь.
Его пальцы снова скользнули по трусикам. Надавили, погладили, собрали влагу, которая пропитала ткань насквозь.
Я держалась за его плечи, чувствуя, как ноги подкашиваются, как вата. Каждое прикосновение отдавалось внутри сладкой судорогой.
— Папочка… — выдохнула я, заглядывая в его глаза.
— Что, малышка?
— Здесь… могут войти… — прошептала я, но сама при этом раздвинула ноги шире.
— Не войдут, — он усмехнулся, и в этой усмешке была абсолютная уверенность. — Я запер дверь.
Его пальцы отодвинули ткань трусиков и проникли внутрь.
Я ахнула, вцепившись в его пиджак, вжимаясь лицом в его грудь, чтобы заглушить стон. Глубоко, сразу, заполняя меня.
Он ласкал меня — медленно, глубоко, глядя в глаза. Я таяла, сжималась вокруг его пальцев, стонала, стараясь не слишком громко. Каждое движение отдавалось во всём теле, заставляя терять связь с реальностью.
— Моя, — прошептал он, глядя в мои глаза. — Только моя.
— Твоя, папочка… — выдохнула я.
— Вечером продолжим, — сказал он, вынимая пальцы. Глаза его горели. — А пока — иди работай. И думай обо мне.
Я кивнула, на ватных ногах вышла из кабинета. Дверь закрылась за мной, а я прислонилась к стене, пытаясь отдышаться. Села за свой стол, уставилась в монитор, но буквы плыли перед глазами. Долго не могла прийти в себя. Сердце колотилось, между ног пульсировало, в голове крутилось только одно: вечером. Продолжим вечером.
И это ощущение — его пальцы только что были во мне, двигались глубоко, медленно, сводя с ума, его глаза смотрели, как я таю, как сжимаюсь вокруг них, как теряю рассудок — это ощущение въелось под кожу, пульсировало в каждой клетке.
Хотелось ещё. Прямо сейчас. Вернуться, уткнуться лицом в его ширинку, расстегнуть ремень зубами, взять в рот, чувствовать, как он твердеет на языке. Чтобы он снова кончил в меня, в рот — куда скажет. Моя фантазия бурлила, неслась вскачь, все мое пошлое, извращенное нутро свелось к одному — Демиду…Моему " папочке".
Я закусила губу, прогоняя картинки. Позже. Всё позже.
Я глянула на стол Наташки в соседнем отделе. Пусто. Компьютер выключен, монитор тёмный, стул аккуратно задвинут. Ни сумки, ни телефона, ни её самой.
Похоже, ушли развлекаться.
Усмехнулась. Теперь мы обе «при деле». Наташка с Кириллом где-то там в каком-то укромном углу, в его кабинете, а я — здесь, вся горю после его рук, сижу и пытаюсь делать вид, что ничего не было.
Телефон пиликнул. Я схватила его, думая — может, он? Но увидела имя Наташки.
Наташка: Лизка, я с Кирюхой в подсобке. Не ищи 😏
Я закатила глаза, но улыбка расползлась по лицу сама собой.
Я:Развлекайтесь, подруга. Меня только что в кабинете «проверили»
Наташка:ОХРЕНЕТЬ! Вечером всё расскажем друг другу! В деталях!
Я:Договорились.
Я убрала телефон в ящик стола и уставилась в монитор. Экран светился ровным белым светом, но буквы плыли перед глазами, сливались в одно расплывчатое пятно.
Работать. Надо работать. Отчёты, договора, планы на следующий квартал.
Но мысли были только о нём. О его пальцах, которые только что были во мне. О его глазах, которые смотрели, как я кончаю. О его голосе, шепчущем «моя». О его обещании: «вечером продолжу».
Я сжала бёдра под столом, чувствуя, как влага снова наполняет трусики.
Открыла ежедневник, но вместо цифр видела только его лицо. Его улыбку. Его руки.
Вздохнула.
Это будет самый долгий день в моей жизни.
Я сидела за своим столом, всё ещё не в силах прийти в себя после того, что случилось в кабинете.
Тело горело. Каждая клетка, каждый нерв, каждый миллиметр кожи помнили его пальцы, его взгляд, его шёпот. Между ног пульсировало, трусики были влажными, и это ощущение — его руки только что ласкали меня, его глаза смотрели, как я таю — не отпускало.
Мысли были только о нём. О вечере. О том, что будет ночью. Я представляла его руки на своём теле, его губы, его голос — и внутри всё сжималось от предвкушения.
Я улыбнулась своим мыслям, поправила блузку, одёрнула юбку. Вдох. Выдох. Надо работать.
И вдруг дверь лифта открылась.
Металлический звук, шум кабины — и я подняла глаза.
И замерла.
Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Потом забилось где-то в горле, перекрывая дыхание.
Девушка.
Высокая, яркая, как сошедшая с обложки глянцевого журнала. В коротком красном платье, которое облегало каждую линию её тела — идеальную грудь, тонкую талию, длинные ноги. Ткань блестела на свету, приковывала взгляд. Волосы уложены в идеальную причёску — локоны падали на плечи, блестели, как в рекламе шампуня. Макияж безупречный — яркие губы, подведённые глаза, идеальная кожа. Туфли на таких каблуках, что я ахнула — на таких каблуках только по подиуму ходить или по спальне.