Злость закипела внутри мгновенно, обжигая горло, сжимая кулаки. Я вышел на лестничную клетку, захлопнув за собой дверь. Чтобы мама не слышала. Чтобы Лиза не слышала.
Схватил Марию за предплечье — пальцы впились в кожу — и утащил на лестницу. Подальше. Туда, где я знал, еще не установили камеры, дом новый. А то мало ли — грохну её к чертям прямо здесь. Имел полное моральное право после всего.
Она шла за мной, даже не сопротивлялась. Наоборот — улыбалась. Эта её улыбка бесила ещё больше.
— Демидик, что такое? — протянула она, когда я отпустил её.
— Сука, ты что творишь? — рявкнул я, еле сдерживаясь. Голос сорвался на хрип. — Нахера ты к моей маме припёрлась?
— Я решила навестить, — она пожала плечами, как будто это было в порядке вещей. — Не чужие люди, что в этом такого?
— Я тебе сказал — не появляться рядом! — я сжал кулаки, чувствуя, как желваки ходят на скулах, как пульсирует в висках. — Что непонятного? Я русским языком сказал — забудь дорогу сюда.
Она шагнула ближе. Положила руку мне на грудь. Тёплая, наглая, скользкая ладонь.
Я смахнул. Как назойливую муху.
Она не отступила. Наоборот — встала ещё ближе. Её рука снова потянулась ко мне, пыталась гладить.
Сука. Реально. Она совсем берега попутала.
— Демид… — проворковала она, глядя снизу вверх. — Ну давай как взрослые люди… Снова сойдёмся. Всё может быть хорошо. Я хочу детей… От тебя.
Я смотрел на неё. На это красивое, фальшивое лицо. На эти губы, которые врали мне пять лет. На глаза, в которых не было ничего, кроме расчёта, кроме холодной, циничной жажды.
— Мария, — сказал я тихо. Очень тихо, так, что она вздрогнула. — Даже блять не смей нас вместе в голове своей складывать.
Она замерла. Улыбка сползла.
— Демид…
— Ты мне никто, — отрезал я. Голос звенел сталью. — Поняла? Никто. Пустое место. И если ты ещё раз приблизишься к моей маме, к моей женщине, ко мне — я сделаю всё, чтобы ты пожалела. Ты меня знаешь.
Она смотрела. Молчала. В глазах что-то мелькнуло — страх? Злость? Непонятно.
— А теперь — вали.
Я развернулся и уже собирался уходить, но она схватила меня за руку.
Пальцы впились в запястье. Сильно.
— Ну что ты как маленький? — проворковала она, прижимаясь. — Я же говорю — хочу быть с тобой. Я готова доказать…
— Мария, отвали, — дёрнул я руку, но она не отпускала.
И тут она начала расстёгивать блузку.
Пуговица. Вторая. Третья.
Я смотрел, не веря своим глазам.
— Ты что творишь? — рявкнул я, но она не слушала.
— Демид… — выдохнула она, глядя мне в глаза. В них горел какой-то безумный огонь.
Она резко схватила мою руку и положила себе на грудь. Прямо на голую кожу. Горячую, мягкую.
Я блядь выдернул. Как ошпаренный.
Пиздец. У нее шизофрения или маниакальные мысли. Во баба с катушек съехала.
— Нравится же… — она улыбнулась и шагнула ближе.
Я отступил. Она шагнула ещё. Я снова отступил — упёрся спиной в холодную стену.
Она наступала. Её руки потянулись ко мне — гладили грудь, спускались ниже, впивались в плечи. Я перехватывал, отталкивал, но она лезла снова, как репей. Я блядь еле держался, что бы, сука, ее не грохнуть. Всем бы легче было. Сдерживала лишь она… Лиза…
— Помнишь, как ты меня трогал? — шептала она, приближая лицо. — Как тебе нравилось… Как ты меня брал…
Одна её рука скользнула к моей ширинке. Погладила.
Я дёрнулся, оттолкнул её резко. С силой. Она отлетела к перилам, но не упала. Только улыбнулась шире. Ну точно с ума сошла. Так в психушке психи улыбаются.
— Всё такой же, — облизнулась она. — Горячий.
Она снова шагнула ко мне. Начала расстёгивать мою рубашку. Пуговицы летели в стороны, пока я ее руку отрывал от ткани. Не уходил по одной причине, раз и навсегда хотел точки над и расставить, ибо заебала уже. Какого хера ей от меня надо.
— Я знаю, ты хочешь меня, — шептала она. — Твоё тело помнит. Оно не забыло. Оно помнит, как тебе было хорошо.
Я оттолкнул её снова. Еле блядь силу свою сдерживал, еще б чуть чуть и с лестницы покатилась. Хотя…я б наверно даже рад был. Быстро бы проблему решил. Но я, блядь, правильный, не хотелось и мать тревожить, и мою девочку.
— Свалила отсюда, — прорычал я. — Быстро. Пока я тебя не прибил.
Красная пелена перед глазами от ее выходок начала застилать глаза. Снова ее довольная улбыка, ее руки, которы расстегивали дальше ее блузку выставляя напоказ ее тело. Сюрреализм какой-то.
Я не выдержал.
Рванул к ней, схватил за шею и прижал к стене. Пальцы сомкнулись на горле — не сильно, но достаточно, чтобы она поняла: шутки кончились. Чтобы почувствовала — я на грани. И речь не о той грани, которую она хлотела видеть. Противно до омерзения, что, сука, моей женщине приходится терпеть эту грязь из-за Марии.
— Только посмей ещё раз явиться, — прорычал я, глядя в её наглые глаза. — Я за себя не ручаюсь.
Она не испугалась. Наоборот — улыбнулась шире, глядя на меня с каким-то безумным восхищением.
— Ооо, — протянула она. — А твоя Лиза знает, какой ты в гневе? И как тебе нравится за шею держать? Мм? Она тебя такого выдержит?
— Выдержит, — ответил я, не разжимая пальцев. — Она всё выдержит.
— Не будь так уверен.
Она смотрела мне в глаза, и в этом взгляде было что-то… пугающее. Какая-то дикая, нездоровая уверенность. Как у змеи перед броском. Ну точно психичка.
Я отпустил её. Шагнул назад.
И тут она резко подалась ко мне. Прильнула, как репей, вцепилась в рубашку, прижалась всем телом.
— Отвали, — рявкнул я, отдирая её от себя.
Она хихикнула. Отскочила, поправила блузку — всё ещё расстёгнутую, между прочим.
— До встречи, Демидик, — пропела она и побежала вниз по лестнице. Каблуки стучали по ступеням, удаляясь.
Я остался стоять. Рубашка мятая, пуговиц не хватает, внутри всё кипит, пульсирует, рвётся наружу.
— Сука, — выдохнул я в пустоту.
Привёл себя в порядок, насколько смог, застегнул то, что осталось, и пошёл в квартиру.
Мама ждала в коридоре. Бледная, встревоженная, руки теребили полотенце.
— Демид… — начала она, глядя на меня. — Как ты?
— Нормально, — буркнул я.
— Демид, — она шагнула ближе. — У тебя помада на воротнике.
Я замер. Посмотрел в зеркало. Красный след на белой ткани. Яркий, как кровь.
— Сука… — выдохнул я. — Ничего не было. Я её прогнал.
Мама вздохнула.
— Я-то верю, сынок. Я тебя знаю.
— Блять, стерва, — я потёр переносицу, чувствуя, как пульсирует в висках.
— Переоденься в комнате, — мягко сказала мама. — Там твои рубашки. Держу про запас. Всё равно все одинаковые, одного бренда.
Я кивнул. Прошёл в комнату, открыл шкаф. Рубашки висели ровным рядом — белые, как я люблю.
Скинул испорченную, натянул свежую. Застегнул пуговицы. Посмотрел в зеркало.
Глаза горят бешенством. Кулаки сжаты. Надо успокоиться.
Я сделал глубокий вдох. Выдох. Лиза там. В гостиной. Ждёт. Я пошёл к ней. К своей. К той, ради которой стоило терпеть всё это дерьмо.
Я вошёл в гостиную.
Мама и Лиза сидели на диване, делая вид, что пьют чай и обсуждают что-то неважное. Мама что-то рассказывала, Лиза кивала. Но я видел — по глазам видел, что Лиза переживает. Вся сжалась, пальцы теребят салфетку, взгляд то и дело скользит к двери, к коридору, откуда я должен был появиться.
Я сел рядом. Близко. Взял её за руку. Пальцы холодные, дрожат.
— Лиз, всё хорошо, — сказал я тихо.
Она посмотрела на меня. Потом на мою рубашку. Новую. Другую.
— Ты… в другой рубашке? — спросила она, и голос её дрогнул. Заметила, конечно, она всегда замечает. Да так даже лучше, сразу все объяснить…Ничего ж не было…
— Да, — ответил я честно. Глядя в глаза. — Ту пытались расстегнуть. Пуговицу оторвали.
Она сглотнула. В глазах мелькнуло что-то — боль, страх, понимание.
— Понятно… — выдохнула она.
— Ничего не было, — сказал я твёрдо. — Я её прогнал.
Она кивнула. Но рука её дрожала в моей.
Мама кашлянула, привлекая внимание.