— Я, пожалуй, на кухню пойду, — сказала она, вставая. — Чайник поставлю свежий. А вы поговорите.
Она вышла, оставив нас вдвоём.
Я повернулся к Лизе, взял её лицо в ладони. Большие пальцы гладили скулы.
— Слышишь? — прошептал я. — Ничего не было. Я её пальцем не тронул. Только за шею прижал к стене, чтобы отвалила.
— За шею? — Лиза удивлённо моргнула.
— Да. Она полезла, пришлось жёстко ставить на место.
Она смотрела на меня. Долго. В её глазах мелькало что-то — удивление, облегчение, тепло.
Потом улыбнулась. Чуть-чуть, но тепло.
— Верю, — сказала она. — Я тебе верю.
Я прижал её к себе, чувствуя, как она дрожит. Маленькая, тёплая, такая моя. Пальцы гладили спину, пытаясь унять эту дрожь.
— Лиз, послушай, — сказал я тихо, гладя её по спине. — Она — ничто. Пыль. Просто назойливая муха. Со временем отвалит.
— Да, — кивнула она, уткнувшись носом мне в грудь. — Хорошо.
— Ты просто верь мне, хорошо? — я чуть отстранился, заглянул в глаза. — Я ни словом, ни делом поводов никогда не даю для ревности. Ты же знаешь.
Она кивнула. Но я видел. Сука, видел, что она всё равно переживает. Глаза её были тёплыми, доверчивыми, но в глубине плескалась тревога. Тот самый червячок, который не уходит и это все Маша…Выедает изнутри мою Лизу.
— Блядь, и ту рубашку помадой испачкала, — выдохнул я, пытаясь разрядить обстановку. — Хорошая была.
Она слабо улыбнулась.
— Я честен с тобой, Лиза. Просто не хочу, чтобы ты накручивала и надумывала себе лишнего.
Она сглотнула. Кивнула снова.
— Да… хорошо.
— Малышка… — я взял её лицо в ладони. — Ты мне нужна. Ты же моя девочка.
— Я знаю, — прошептала она. — Я верю.
Она улыбнулась. Чуть-чуть, но тепло.
Я поцеловал её в лоб.
— Всё будет хорошо. Обещаю.
В комнату вошла мама с чайником. Улыбнулась, глядя на нас.
— Ну что, голуби, — улыбнулась она. — Будете чай с новыми пирожными? С вишней, как ты любишь, Демид.
Я посмотрел на Лизу. Она улыбалась уже почти спокойно.
— Будем, — ответил я за нас обоих.
Я сидел на диване, прижимая к себе Лизу, и делал вид, что всё хорошо.
Мама разливала чай, рассказывала какие-то истории из своей молодости, Лиза улыбалась, кивала, даже смеялась иногда. Но я чувствовал — внутри неё всё ещё дрожит. Та самая мелкая дрожь, которую не скрыть. И во мне тоже кипело.
Сука.
Я сжал зубы, глядя в чашку. Если эта блядь разрушит то, что у нас с Лизой только начинается… Если она посмеет тронуть это, влезть своими грязными руками…
Я реально её грохну.
Не в переносном смысле. Не в фигуральном. А по-настоящему. Возьму и придушу голыми руками. И плевать на последствия. Плевать на тюрьму, на деньги, на всё.
Потому что Лиза… она другое. Она настоящее. Она — то, ради чего стоит просыпаться по утрам. То, ради чего я готов терпеть эти выходки, эти звонки, эти письма, эти визиты к маме.
Но если Мария перейдёт черту… если она сделает больно Лизе…
Я посмотрел на неё. Она поймала мой взгляд и улыбнулась. Робко, но тепло.
— Всё хорошо? — прошептала она одними губами.
Я кивнул.
Всё будет хорошо. Потому что я не позволю никому это разрушить. Никому.
Глава 51
Сомнения
Я сидела на диване, сжимая чашку с чаем, и пыталась делать вид, что всё хорошо.
Улыбалась Татьяне Семёновне, кивала её рассказам, даже смеялась иногда. Демид сидел рядом, его рука лежала на моём колене — тёплая, тяжёлая, успокаивающая.
Но внутри всё дрожало.
Червяк грыз. Маленький, настырный, ядовитый.
Сегодня она пришла к его маме. А завтра? Завтра я застану её у него дома? Или сидящей на столе в его кабинете? Или ещё где-то, где мне будет больно?
Я не хотела быть ревнивой дурой. Которая накручивает себя, видит угрозу в каждом столбе, пилит мужика истериками. Это не я. Я не такая.
Но и просто дурой быть тоже не хотелось. Дурой, которая доверяет, пока ей за спиной вьют интриги.
Кошмар. Влипла так влипла.
Я покосилась на Демида. Он разговаривал с мамой, улыбался, но я чувствовала — он тоже напряжён. Тоже переживает. За меня. За нас.
С ним хорошо. Чертовски хорошо. Слишком хорошо. Так хорошо, что страшно.
Такой мужчина… Может ли он поддаться на соблазнение бывшей жены? Это же не просто левая девушка с улицы. У них было прошлое. Хорошее прошлое. Кирилл говорил — Демид был сильно влюблён в неё. По уши.
Что, если любовь такой силы, что она вытерпит и предательство? Что, если она до сих пор живёт где-то внутри него, глубоко, под слоями обиды и злости? Что, если её можно разбудить?
Я сглотнула. Чашка дрогнула в руках.
— Лиз, — позвал Демид. — Ты чего?
Я подняла глаза. Он смотрел на меня — тревожно, внимательно.
— Ничего, — улыбнулась я. — Задумалась просто.
— О чём?
— О том, какие у вас с мамой тёплые отношения, — соврала я. — Это редкость.
Он улыбнулся. Поверил.
А я снова уставилась в кружку.
Дура. Ревнивая дура. Или просто дура. Время покажет.
Мы уже собрались уходить.
— Демид, подожди! — вдруг всполошилась Татьяна Семёновна. — Я же хотела показать Лизе фотографии!
— Маам, — Демид закатил глаза, но я заметила, как уголки его губ дрогнули в улыбке. — Ну зачем?
— Надо, надо показать, какой ты был лапочка! — мама уже шла в комнату за альбомом.
Я захихикала, глядя, как этот тридцатипятилетний мужик, генеральный директор, грозный начальник, прикладывает руку к лицу, как нашкодивший подросток.
— Лиз, не смейся, — пробормотал он, но сам улыбался.
Мама вернулась с пухлым альбомом в бархатной обложке. Мы присели на диван, и она открыла первую страницу.
— У нас «Полароид» был, — начала она, перелистывая. — Его отец из Германии привёз. Как раз к родам успел.
Я смотрела на фото и чувствовала, как сердце наполняется теплом.
— Вот, смотри, — мама ткнула пальцем в снимок. — Это Демиду пару часов. Видишь, волосики чёрные, а глазки уже такие серьёзные.
Маленький сморщенный комочек, завёрнутый в больничное одеяльце, смотрел в камеру с таким важным видом, что я рассмеялась.
— Боже, — выдохнула я. — Он уже тогда был серьёзным.
— А то! — мама гордо улыбнулась.
Она перевернула страницу.
— А здесь ему годик, — сказала мама. — Первые шаги.
— Боже… — прошептала я.
И почувствовала, как к глазам подступают слёзы.
Не грустные. Нет. Какие-то совсем другие — тёплые, светлые, от умиления. Я смотрела на этого малыша, на этого мальчика, на этого мужчину, который сидел сейчас рядом со мной, и понимала: теперь я видела Демида во всех его проявлениях. Грозного начальника, страстного любовника, заботливого мужчину, нежного сына и вот — маленького мальчика с серьёзными глазами.
— Лиз, ты чего? — услышала я его голос.
Я подняла глаза. Он смотрел на меня с тревогой.
— Ничего, — улыбнулась я сквозь слёзы. — Просто… ты был таким милым.
Он усмехнулся, но в глазах мелькнуло что-то тёплое.
— Был, — согласился он. — А теперь?
— А теперь ты мой, — сказала я.
Мама рядом довольно хмыкнула.
— Ну, голуби, идите уже, — сказала она, закрывая альбом. — А то совсем тут раскиснете.
Мы встали, обнялись на прощание. Татьяна Семёновна поцеловала меня в щёку.
— Приходите ещё, Лизочка. Я рада, что у Демида теперь есть ты.
Мы распрощались.
Татьяна Семёновна обняла меня на прощание, поцеловала в щёку и шепнула: «Ты мне очень нравишься, Лизочка. Приходите ещё». Я улыбнулась, пообещала, но внутри всё ещё дрожало.
Стрелка часов уже неслась за 21:00. Вечер опустился на город, зажглись фонари, воздух стал прохладным и свежим.
Мы вышли из подъезда, прошли несколько шагов к машине. И вдруг он остановился.
Взял меня за руку, развернул к себе. В свете фонаря его лицо казалось серьёзным, почти суровым.
— Малышка, — сказал он тихо. — Я вижу, ты напряжена.
Я хотела возразить, но он приложил палец к моим губам.