Два часа показались вечностью.
Кофе давно остыл, горький и холодный, но я даже не замечал. Просто держал чашку, потому что надо было за что-то держаться. Руки всё ещё тряслись, и это бесило больше всего. Я — Демид Власьев, генеральный директор, мужик 35 лет, который привык всё контролировать, — сидел и трясся, как нашкодивший подросток, впервые перепивший какого нибудь дешевого пойла.
Кир сидел напротив, листал телефон, но я видел — он тоже на взводе. Периодически поглядывал на меня, открывал рот, чтобы что-то сказать, и снова замолкал. Мы молчали. Слова были лишними. Что тут скажешь? «Держись», «всё будет хорошо», «она дура» — ничего из этого не работало.
Я смотрел на часы. Прошёл час. Ещё полчаса. Ещё пятнадцать минут.
Телефон зазвонил.
Я вздрогнул, едва не выронив чашку. Схватил трубку — Николай Арсеньевич. Видеозвонок.
— Да, — выдохнул я, принимая вызов.
На экране появилось его спокойное лицо. Николай Арсеньевич сидел в своём кабинете, на фоне стеллажей с пробирками и бумагами. Смотрел на меня внимательно, без лишних эмоций.
— Ну что? — спросил я, и голос мой сел. — Есть результаты?
— Слушай сюда, — Николай Арсеньевич поднёс какие-то бумаги к камере, но на таком маленьком экране я всё равно ничего не разобрал. Только печати и подписи. — В крови — бензодиазепины. Высокая концентрация.
Я выдохнул. Шумно, со свистом. Не знаю, легче мне стало или хуже. С одной стороны — подтверждение, что я не сошёл с ума. С другой — эта сука реально мне что-то подсыпала.
— Ты вообще не мог ничего делать, — продолжил Николай Арсеньевич. Твёрдо, без сомнений. — В алкоголе не чувствуется, добавляют незаметно. Человек сначала плывёт, теряет координацию, потом уходит в отруб. Полный. Тотальный
Он сделал паузу, глядя на меня через экран.
— Вопрос: может ли человек под этим что-то совершать? Бодрствовать, двигаться, разговаривать — но не запомнить?
Я затаил дыхание.
— Может? — спросил я.
— Нет, — Николай Арсеньевич покачал головой. — В отруб уходят по полной. Это не снотворное, которое даёт провалы в памяти, это тяжёлый препарат. Некоторые и сутки проспать могут. Ты вообще ничего не мог делать. Ни секса, ни разговоров, ни даже стоять.
Я выдохнул. Воздух вышел со свистом, и вместе с ним — часть напряжения, которое душило меня всё утро.
— То есть… ничего не было?
— Ничего, — подтвердил Николай Арсеньевич. — Ты был в отключке. Если она говорит обратное — врёт. И у тебя теперь есть доказательства.
Я откинулся на стуле, провёл рукой по лицу. Пальцы дрожали, но теперь уже не от страха — от облегчения.
— Хорошо… — выдохнул я. — Николай Арсеньевич, нужно заключение. С печатями, с подписями, со всем, чем можно.
— Сделаем, — кивнул он. — Завтра утром будет готово. Завезу лично, если надо.
— Надо, — сказал я. — И ещё вопрос.
— Слушаю.
— Тянет на уголовное дело?
Николай Арсеньевич усмехнулся. Коротко, но довольно.
— Это умышленное причинение вреда здоровью, Демид Александрович. Статья 111. Там от трёх до восьми лет. Если докажешь — сядет. А доказательства у тебя теперь есть.
Я сжал кулак.
— Отлично, — сказал я. — Спасибо, Николай Арсеньевич. Огромное спасибо.
— Держись, — ответил он. — Заключение скину завтра утром, бумагу заберешь или завезу.
Он отключился. Я положил телефон на стол и посмотрел на Кира. Тот сидел с довольной улыбкой.
— Слышал? — спросил я.
— Ага, — Кир кивнул. — Она тебя нагнула по полной. Но теперь у нас есть чем ответить.
— Кир, — сказал я, глядя на него. — Звони юристу нашему. Немедленно. Пусть готовит заявление.
— Понял, — Кир уже доставал телефон, листая контакты.
Я откинулся на спинку стула и впервые за утро почувствовал, что могу дышать. Глубоко, полной грудью. Воздух наполнил лёгкие, и вместе с ним пришла уверенность.
Кир набрал номер. Я смотрел, как он слушает гудки, как лицо его становится сосредоточенным, как он кивает, хотя собеседник его не видит.
— Игорь Сергеевич, — сказал он в трубку. — Да, срочно. Демиду нужно с вами встретиться. Дело серьёзное. Да, лучше сейчас. Подъезжайте, адрес скину.
Пауза. Он слушал.
— Да, он дома. Ждём. Спасибо.
Он сбросил звонок и повернулся ко мне.
— Будет через час, — сказал он. — Сказал, чтобы пока ничего не предпринимали.
Я кивнул. Говорить не хотелось. В горле пересохло, голова гудела, а перед глазами всё ещё стояло это чёртово фото.
— Хорошо, — выдохнул я. — Подождём.
Час тянулся бесконечно.
Я успел выпить ещё полграфина воды — холодной, обжигающей, но легче не становилось. Потом заставил себя подняться на второй этаж, встать под душ. Горячая вода стекала по телу, смывая пот и запах той квартиры, но не смывала мысли.
Я смотрел на свои руки. Они всё ещё дрожали. Чуть-чуть, но заметно. Я сжимал кулаки, разжимал, снова сжимал — бесполезно.
Вышел из душа, переоделся в свежую рубашку, брюки. Посмотрел в зеркало — глаза красные, лицо бледное, под глазами тени. Выглядел я так, будто неделю не спал.
— Соберись, — сказал я своему отражению. — Ты Демид Власьев. Ты не раскисаешь.
Но внутри всё равно было пусто.
Спустился вниз. Кир сидел на кухне, пил кофе. Перед ним стояла вторая чашка — для меня. Я сел, взял её, но пить не мог.
Наконец в ворота позвонили.
Я встал, пошёл открывать. Ноги не слушались, шёл будто по вате. Открыл калитку — на пороге стоял Игорь Сергеевич.
Наш юрист. Мужик лет пятидесяти, с проседью в волосах, с умными, внимательными глазами, которые, казалось, видели всё насквозь. Одет в строгий костюм, в руках — потрёпанный кожаный портфель. Он вёл несколько наших дел за последние годы и ни разу не подвёл. Спокойный, въедливый, дотошный — именно такой, какой нужен в такие моменты.
— Демид Александрович, — кивнул он, пожимая мне руку. Рукопожатие крепкое, уверенное. — Кирилл в курсе уже?
— Да, — ответил я. — Проходите. На кухню, там и поговорим.
Мы прошли в дом. Игорь Сергеевич сел за стол, положил портфель, достал блокнот и ручку. Всё чётко, по-деловому. Я сел напротив, Кир рядом.
— Ну, рассказывайте, — сказал юрист, глядя на меня. — С самого начала. Ничего не упускайте. Даже то, что кажется вам неважным.
Я выдохнул. Начал говорить.
Рассказывал всё. Про ресторан, про Байканурова, про Марию, которая с самого начала вела себя нагло. Про то, как она лезла под столом, как я отодвигал стул, как отталкивал её руки. Про то, как выпил пару глотков виски и вдруг поплыл. Как звуки стали отдалёнными, как всё потеряло очертания. Про коридор, про её смех, про темноту.
Игорь Сергеевич слушал молча. Не перебивал, только изредка кивал и что-то записывал в блокнот. Иногда поднимал на меня глаза — внимательные, цепкие, — и снова опускал.
— А дальше? — спросил он, когда я замолчал.
— Дальше — темнота, — ответил я. — Проснулся утром в её квартире. Она рядом. Голая. Довольная. Сказала, что было.
— И вы ничего не помните? Совсем?
— Совсем, — я покачал головой. — Ни как туда попал, ни как разделся, ни что было. Ноль.
Юрист кивнул, сделал пометку.
— Анализы?
— Сделали. Николай Арсеньевич — сегодня утром брал кровь и мочу. Результаты будут завтра. Но он уже сказал — похоже на бензодиазепины. То, от чего вырубаются.
— Хорошо, — Игорь Сергеевич записал. — Это уже кое-что. Когда будут готовы бумаги?
— Завтра утром. Обещал с печатями, с подписями.
— Отлично. Теперь про ресторан. Камеры там есть?
— Должны быть, — вставил Кир. — «Четыре сезона» — место дорогое, камеры везде. И в зале, и в коридорах.
— Сделаем запрос, — юрист усмехнулся. — У меня есть там знакомые. Дадим взятку, если надо — предоставят видео. Посмотрим, что она делала, как себя вела, что подсыпала.
— Это реально? — спросил я.
— Вполне, — кивнул он. — У меня люди проверенные. Видео будет у нас в течение пары дней. Максимум — трёх.
Я выдохнул.Вырисовывался хоть какой-то план.
— Дальше, желательно бы — продолжил Игорь Сергеевич. — Попытаться вывести её на чистую воду. Записать разговор.