— Нам срочно надо поговорить! — устало сказал рыжий, что каким-то странным образом является моим отцом. — Я не трогал Василису.
— Матерь божья! Да неужто прощения приходить просил? — ехидно спросила, ещё больше раскручивая узлы.
— Да, — серьёзно ответил он и посмотрел так, будто я должна была это знать. — И она почти простила меня. Ровно до того момента, как появилась ты.
— Бать, ты так говоришь, будто это я причина всех твоих проблем, — и снова красноречивый взгляд, по которому я поняла: да, я — проблема. — Ну так удавил бы в колыбели, кто тебе мешал? — почти равнодушно спросила я. Внутри выла буря. Так обидно. Родной папочка. У всех моих подруг, их очень мало, но они есть, папа — это олицетворение живого героя. Я всегда хотела, чтобы отец считал меня равной. А до той роковой встречи очень надеялась, что папочка вернется, извинится, и, как раньше, будет катать меня на спине, убегая от Росса.
Бредни маленькой девочки.
— Ярослава, ты не понимаешь. И тогда все не так поняла: твоя мама просто увидела жука на моём пиджаке и начала отходить, а я не понял, что произошло и, само собой, двинулся за ней, но Василиса споткнулась о полотенце, а я не успел её подхватить, и тут влетаешь ты и… — он явно засмущался.
— И сломала тебе нос. Ну что тут такого? — спросила я у ржущих мужиков.
Один взгляд батеньки — они заткнулись.
— Да, и сломала мне нос. И мне очень стыдно за то, что толкнул тогда и ты упала, — он опустил голову. — Мне действительно стыдно.
— Бать, не ссы, все хорошо, — я улыбнулась, когда он поднял голову. Не, я его простила, но месть никто не отменял. — Я не злюсь. Только скажи, почему ты тогда сказал, что я… — Не могу это сказать. Слова просто застряли в глотке. — …что я умру?
Он не отвечал. Возможно, ответа не было. Но он же это сказал. А я после этого реально умерла… только морально, но сути дела это не меняет.
— Не знаю… — тихий ответ. Только для меня. — Не знаю… Возможно, я хотел обидеть Васю, только не знал, что вы все услышите. И мне было очень плохо. А когда Вася отдала тебя в военный лагерь, я места себе не находил. Боялся, что тебе навредят.
— Да только эти лагеря и спасли меня. — В запале выпалила я, подаваясь всем телом вперед. Пытаясь донести до него свою мысль. Пытаясь заставить его услышать меня. — После того случая мне было очень плохо. Очень. Просто появилось ощущение, что я действительно умерла. И это у ребёнка в шесть лет! И целых полгода я ходила вся не своя, а потом, однажды днем мама кинула на стол путевку, сама собрала мои вещи и почти выпинала меня из машины на военном полигоне. Там на пессимистичные мысли времени банально не было. Семилетнюю, меня гоняли, как проклятую. Учили стрелять и перезаряжать оружие.
— И там тебя научили так профессионально ломать носы? — с усмешкой спросил он.
— Не, носы — это в академии. И не перебивай! А после, в одиннадцать, меня приняли в военную академию. Оказалось, что меня порекомендовал один из тренеров из лагеря, и я ему очень благодарна. Только тогда я крепко подсела на антидепрессанты, — я замолчала, придумывая, что ещё ему можно сказать. Он смотрел на меня заинтересованно. Уже не как на диковинную зверушку, а как отец на дочь, рассказывающую про успехи в школе. Только про самый тяжелый период в жизни мне не хотелось рассказывать. Только кому-то же надо. Тяжело вздохнув, я продолжила: — Жрала их, как аскорбинку. А взамен могла с улыбкой отвечать на постоянные издевки. Мне было так плохо. А они помогли хоть как-то выживать в том мире. Через год из всего этого дерьма меня вытащил Ваня. А к тому моменту у меня начались осложнения со здоровьем и крутая зависимость от этого…
Слёзы потекли по щекам, и я поспешила их вытереть, про себя отмечая, что громилы свалили, и руки у меня развязаны.
Отец, к моему удивлению, встал со своего места и… обнял меня! Прямо, как тогда, в детстве, когда я разбивала коленки, папа всегда обнимал меня и гладил по волосам, а потом относил на руках в дом и обрабатывал ранки. И я падала без страха, потому что знала, что придёт папа и успокоит. Даже первые пару месяцев в лагере падала и надеялась на его приход. И вот снова он так меня прижимает, гладит по волосам, успокаивает, а я, прямо как в детстве, обнимаю его за шею и доверчиво прижимаюсь.
— Снова доверяю, — бессвязно шепчу ему в шею, — я снова тебе доверяю. И умоляю, не предавай меня! Только не снова!
— Тише, девочка моя, тише, — он целует меня в макушку и поднимает на руки.
Пока меня несли по темным коридорам, я вырубилась: сказались бурные вечер и разборки с братом.
Среди ночи, меня разбудил телефон, который трезвонил о приходе нового сообщения, в котором значилось:
«Проси, что хочешь»
Отправив короткое «Добермашка» я перевернулась на другой бок и снова заснула.
Проснувшись утром, я сладко потянулась в своей постельке. На часах семь пятнадцать.
Ебанный в рот! Я опаздываю! Надо ж ещё до школы добраться.
Просто ураганом ношусь по комнате, натягивая джинсы и подкрашивая глаза.
Уже на лестнице доплетаю косу и вхожу в кухню.
— С утречком, — здоровается со мной отец, читая газету. — Иди, кстати, Ростислава разбуди.
Я в немом шоке поднялась обратно на лестницу и вошла в комнату к брату, где это недоразумение прыгало в одних трусах.
— Спанч Боб, рили? — скептично спросила я, поглядывая на жёлтые губки, которые «прыгали» по голубым труселям.
— Вон пошла, сколько раз тебе говорить, не врывайся ко мне в комнату! — заорал на меня Росс и кинул штаны, которые, пролетев мимо меня, врезались в стену в коридоре.
— Мудак! — бросила я, громко хлопнув дверью, и снова спустилась в кухню.
— Что у вас там произошло? — спросил отец, оторвав взгляд от газеты.
— Росс на меня наорал, — зло сказала я, ставя сковородку на плиту.
— Зашла, когда он передергивал? — спокойно спросил рыжий, возвращаясь к спортивной статье.
А я выпала. Просто застыла. Мой отец пошутил. Мой отец смешно пошутил! Я зависла, а к реальности вернулась только, когда сковородка начала жечь руки.
— Чёрт! — Воскликнула я, отдергивая руку от огня и засовывая её под холодную воду. Еб твою мать! Ожог — прекрасно. Хорошо хоть на правой руке: писать смогу. А вот от оружия придётся отказаться.
— Что случилось? — обеспокоено спросил отец, наблюдая за мной. Когда я ответила, что обожгла руку, он сказал: — Аптечка в боковом шкафу.
Цыкнув, я залезла на тумбу и принялась рыться в шкафчике. Белая коробочка нашлась почти сразу. Достав мазь от ожогов, с чувством выдавила пол тюбика на руку и равномерно размазала. Подождав, пока охлаждающая мазь впитается, я аккуратно замотала ранку эластичным бинтом. Ну, выглядит нормально.
Заварив себе чай, я села за стол, по правую руку от отца.
— Слушай, а насчёт передергивать… прецеденты уже были?
— Раза два. Первый раз его спалила Лиза, года три назад, а второй — уже я, примерно тогда же.
— Что ж, теперь я смело могу называть его «Задротом», — я хихикнула, а потом посмотрела на вход в комнату, где стоял красный, как рак, братишка.
Заржав еще громче, я уронила голову на столешницу.
Вообще, я на Росса в обиде, так что всё. Отсмеявшись, я подняла голову и в пару глотков допила чай с лимоном. В кухне показался Валя.
— Ярунчик, ты готова?
— Да, ща за сумкой сбегаю, — кинула я, вставая.
Короткий забег до комнаты, захват сумки и пару крутых штук.
Проходя мимо спальни Лизы, я мышкой вошла, нашла гель для волос и от души выдавила туда крема для депиляции. А потом со злорадной ухмылкой покинула поле действия.
Мина заложена — ждём взрыва.
Выйдя за пределы особняка, я счастливо улыбнулась. Валя уже ждёт меня. Впорхнув в машину, я кинула сумку на заднее сидение и приготовилась ждать.
— Не хлопай так, не холодильник, — проворчал Валя.
— Че злой такой?
— Я? Злой? Да я само добро! Но не в гребанную полночь, когда мне звонят и говорят, что не могут тебя найти, — он сжал руль так, что побелели костяшки пальцев.