– Конечно, я уже говорю который раз.
– А, точно.
Маня наговорила каких-то слов о том, что устала и попросила пока не беспокоить, закрыв за собой дверь. Не было сил даже переодеться – так и упала на кровать в концертном платье.
Воспоминания сами собой вели в те далёкие дни, когда на перемене, в кабинете музыкальной литературы, она залилась смехом и никак не могла остановиться.
– Ты чего смеёшься? – спросил Пашка, сам невольно улыбаясь.
Маша вытерла выступившие слёзы:
– Я не знаю, почему я именно смеюсь, просто мысль забавная пришла в голову.
Заметив, что понимание у Паши ни разу не прибавилось, она показала экран телефона, на котором был какой-то текст.
– Да я сейчас читаю одну книгу, это про музыкантов. Ну, там ребята композиторы, и там описывается их жизнь. И вот один из них предложил другому поимпровизировать за роялем. Понимаешь, вместе!
Паша, привыкший к таким бурным впечатлениям подруги во время чтения, с вежливым интересом спросил:
– Так что за мысль?
И она выдала:
– Если тебе предлагают поимпровизировать вместе в четыре руки, то…
– «…это признание в любви», – вспомнила Маня, закрывая глаза.
Глубокий вдох разнёсся по комнате, освещённой лишь маленьким ночником над изголовьем кровати.
«Но неужели Павлик в меня… влюблён? – думала она. – Как странно звучит, немного даже пугает. Что любит – это ещё можно сказать, не ненавидит же. Любить можно и родителей, друзей. А вот влюблён… Я же для него как хорошая подруга, ну как друг. Он просто вежлив ко мне, он ко всем так вежлив, хотя мог быть шанс, что…» – Маша нервно усмехнулась и прикрыла лицо. – «Боже мой, да как! Ах, нет».
Она резко поднялась и стала ходить кругами, чувствуя, что не может лежать спокойно. Как же бешено колотится сердце, невозможная пытка, надо хоть чем-то себя занять, пусть даже бессмысленной ходьбой. Казалось, невозможно теперь об этом не думать и оборвать буйное, колкое в груди, но приятнейшее чувство, что неимоверно грело изнутри. И блаженная страдальческая улыбка всё никак не сходила с её губ. Равно, как и имя.
3. Привычные будни стали другими
Не верилось, что следующий день наступил. Всё утро ей казалось, что вчерашняя импровизация просто приснилась, как один из тех редких снов, где чужие музыкальные руки обнимали её и гладили по волосам. Теперь весь мир шатко стоял в неровном порядке, словно одна не вовремя сыгранная нота изменила ритм песни. В школе это чувство не давало ещё больше покоя: те же деревянные парты, стулья, те же доски, портреты Ньютона, Пушкина… А всё же не то. «Я, наверное, до сих пор сплю», – глухо повторяла Маша себе под нос снова и снова.
Пару раз она пересекалась с Пашей между уроками: он, как и прежде, оставался приветливым и непринуждённо щедрым на разговоры, шутил и горячо обсуждал нашумевшие темы в компании друзей. Хотелось поймать мимолётный жест или еле заметную перемену в лице, которая сказала бы ей: «Я помню, что было вчера. Для меня это тоже не пустой звук». Но чувствовала, как боится лишний раз даже встречаться с Пашей взглядом, опасаясь не найти в нём того ответа, который тайно желала услышать.
– «Вот бы увидеться с Софьей Николаевной, – с надеждой произносила про себя Маша. – Она точно знает, что делать, с её-то трезвым умом».
Но добежать до 10 «В» к физ-мату так и не получилось в тот день.
***
Каждую среду с четырёх до шести вечера вся детская школа искусств прекрасно слышала, как актовый зал придавался голосами всех ребят. Может, некоторые и не любили хор, но оставались те, кто находил в этом свою страсть. Самой большой сложностью всегда оставались а капельные песни, так как без поддержки концертмейстера было сложнее удержаться на нужных нотах, однако умеренный взгляд дирижирующей Екатерины Григорьевны давал понять, что все голоса были в строе.
– Да, такого неба не бывало,
Чтоб с полнеба сразу стало алым,
Она умела подбирать красивый репертуар, стихи Прокофьева ложились как никогда хорошо – закрываешь глаза и видишь широкую степь, красное закатное небо, розовых от света лошадей и птиц, провожающие солнце.