«Вечная проблема всех творческих людей», – знакомая фраза сразу отозвалась на душе. Тут даже себе порой дельной помощи не дашь. Но после небольшой паузы она произнесла:
– Тебе, наверное, не хватает взгляда со стороны. У меня тоже такое бывает: я тогда просто узнаю мнение у других людей и даже если мне их советы не пригодились, то после разговора появляется желание что-то делать.
– Не знаю, может, ты и права, – он опустил глаза и, сунув руки в карманы, на короткое время задумался. – Не хочешь в пятницу посмотреть ноты? Я могу их принести на сольфеджио.
От самой мысли, что Паша хочет показать свои наброски, сердце у Маши затрепетало.
– Приноси, конечно! – ощутив, как голос её слегка вздрогнул, она попыталась овладеть собой. – Для меня большая честь быть одной из первых, кто их увидит. Правда, я не сильно в этом разбираюсь и могу ничего дельного не сказать.
– А кто до этого говорил, что это не так важно? – напомнил Пашка и одарил её лукавым взглядом. Та не сдержала ухмылки и, махнув ладонью, закатила глаза, читай как: «Ладно, твоя взяла!».
Уже прощаясь у своего дома, она невольно заметила, что он так ни разу и не назвал её Маней. Но сразу же осознала, что сама его весь день называла только Пашей, потому что… она так привыкла и почти везде, где они пересекались, было много знакомых. Тогда бы появились ненужные вопросы, на которые не хотелось отвечать. И даже когда они оставались наедине, язык всё равно не поворачивался. Но Маша не сильно расстраивалась: ещё будет повод воспользоваться его вчерашним разрешением без особых усилий. Пройдёт время, и она даже не будет обращать внимание на такую мелочь, по крайней мере, надеялась.
***
После сольфеджио получилось всё провернуть без лишних допросов — Паша никогда не упускал возможность забрать свободный кабинет, если хотел немного позаниматься, и этого факта было вполне достаточно, чтобы с лёгкостью заполучить ключ и без свидетелей поизучать ноты. Павлик уже с начала их встречи показал из приоткрытого рюкзака уголок исписанных листов, словно это были секретные документы государственного значения, из-за чего содержание веяло ещё большей интригой. Теперь кабинет оставался их в полном распоряжении.
Партии, аккуратно написанные Пашиной рукой, выглядели занимающе. Это была довольно подробная запись: с высчитанным размером, выведенными штрихами и динамикой, некоторые места заметно несколько раз стирались и переписывались.
– Интересно, – произнесла Маша, рассматривая всё изучающим взглядом и непроизвольно пытаясь напеть мотив под нос. – Можно сыграть?
– Конечно.
Она села за пианино и начала читать с листа. Паша тем временем стоял за её плечом и наблюдал – молча, но очень внимательно. Когда у неё не выходило сыграть такт с первого раза, тот заметно сдерживался, чтобы не залезть руками в клавиатуру, моментами это немного нервировало – авторская же музыка, и так вопрос щепетильный. А под надзором самого творца можно легко растеряться. Так или иначе, выходила довольно приятная композиция: вроде простая, но с необычными решениями, светлая и умиротворённая.
– Вот здесь мне нравится этот аккорд, – Маша останавливалась на некоторых фрагментах, чтобы прокомментировать. – Возможно, если бы ты его продолжил как-то так… – пальцы замерли на пару мгновений и снова забегали в поисках подходящих клавиш. – Вообще будет здорово, так будет звучать объёмней.
– О, и тогда это всё плавно перейдёт сюда, – Паша сел на ближайший стул и сыграл несколько тактов. – Думаешь, лучше оставить так или как-нибудь завершить?
– Гм. Смотри, а если сделать вот так…
Она сыграла практически первое, что ей пришло на ум, и прозвучала такая подходящая и необычная гармония, будто её всё это время и не хватало. Павлик был на седьмом небе от счастья!
– Подожди-ка, это надо записать, – полный ярого восхищения и азарта Пашка вскочил с места, словно на пружине. – Запомни, что ты сейчас подобрала!
И вооружившись карандашом, ластиком и диктофоном на телефоне («Чтоб наверняка», – пояснил Паша), они стали корректировать записи – она играла нужные аккорды, а он записывал за ней. Творческий процесс ощущался очень непринуждённо и постепенно перетекал из быстрого и бесшабашного в более умеренный, медитативный темп, из-за чего разговор между делом шёл как никогда легко. Звуки ведения грифеля карандаша по бумаге ласкали слух и приятно успокаивали.