Появление Нины Викторовны стало спасением. Невысокая женщина с пепельными недлинными волосами и свежим не по годам лицом чуть шутливо погрозила детям не шуметь и оторваться от её ученицы, и маленькие музыканты нехотя повиновались.
– Нормально сыграла? – спросила Маша скорее по привычке.
И Нина Викторовна, одобрительно покачав головой, мягко прижала её к себе:
– Умница! Очень хорошо сыграла, птичка моя.
Для Маши она была лучшим учителем, ни к кому другому она бы никогда не ушла. Нина Викторовна всегда находила общий язык с детьми и становилась для них мудрым другом и самым настоящим наставником, о котором можно мечтать.
Но она неосознанно искала глазами знакомую фигуру. Он опять подошёл со спины.
– Маша! Я не знаю, что и сказать, – начал было Пашка, но запнулся. Видимо, присутствие Нины Викторовны его немного смущало.
Та же в свою очередь это уловила: по-кошачьи и как-то загадочно улыбнулась, произнесла пару фраз и пошла к остальным ученикам.
– Я знаю, тебе это уже говорили, но это было потрясающе! И как выразительно, с чувством-то!.. Знаешь, такое ощущение, будто ты была не здесь, а в каком-то другом мире, и это так здорово! Будто я сам был там до конца номера. Просто отлично сыграла, Маша, ты чудо! – и крепко обнял её.
Эти объятия были высшей наградой. Последние слова эхом отзывались в груди: «Ты чудо». Она вдруг захотела сказать, что готова так играть для него всегда, хоть до глубокой ночи, но потом сама поняла, насколько глупая эта мысль. Пашка уже разомкнул объятия, а она всеми силами пыталась прийти в себя и не терять самообладания.
– Ладно, ты иди в зал. Отдыхай, – сказал он.
– Нет, я тебя подожду. Скоро ты выходить будешь.
Его губы чуть сжались с сомнением.
– Хорошо, но пока не моя очередь, поэтому присядь пока в зале недалеко. Когда начнётся «Серенада», тогда можешь прийти.
Маша кивнула и пошла в сторону маленького коридора за сценой, через который можно было незаметно пройти в зал. Хотелось прыгать, скакать и одновременно вальсировать медленными ленивыми шагами. Что было с ней во время выступления она почти не помнила: как сказал Паша, она словно была не здесь. Возможно, и правда в каком-то другом месте, куда она обожала мысленно прятаться от серых будней, какой-нибудь потайной уголок молодого наивного сердца, двери к которому она могла приоткрыть только через музыку. Фортепиано для неё стало основным проводником и спасением в периоды, когда для эмоций не хватало слов, либо она хотела избежать слов совсем. А их Маша в последние дни сторонилась всё чаще. За неё говорили чужие голоса, в такие моменты она больше всего любила играть что-то из импрессионистов: Дебюсси, Равель, Сати, даже тот же Сибелиус. Они всегда так ясно передают, что порой творится в душе.
– «Боже, спасибо тебе за искусство!» – радостно взмолилась про себя Маша.
Когда спустя пару номеров вышла на сцену Катя Сафонова с преподавателем по вокалу, она вновь направилась к выходу. Акустика делала волшебную вещь: ангельский голос Елены Николаевны проникал в каждый закуток и под гнётом вибрато с дрожью отражался от высоких стен:
– Песнь моя летит с мольбою
Тихо в час ночной.
В рощу легкою стопою
Ты приди, друг мой
Каждая строка колюще откликалась в груди. Шаг за шагом они заставляли идти в полумраке ещё быстрее и жадно глодать воздух губами. Скорее бы уже быть с ним рядом!
Паша стоял в правой части кулисы, облокотившись о стену, кроме него здесь бегали пару организаторов, решая какие-то свои вопросы. Опустив глаза, он вслушивался в «Серенаду» неожиданно с какой-то тревогой – почти не моргая, высчитывал в ней темп, видимо, пытаясь так себя отвлечь.
Маша тихонько подошла ближе. Тот медленно наклонил голову, будто давно почувствовал, что она уже тут.
– Ты как?
– Пойдёт, – просто ответил он.
Выступление продолжалось своим ходом. Высокая девочка за роялем с немного пугливым взглядом явно старалась не отставать от исполнительницы, шустро перебирая клавиши тонкими пальцами. Бархатный голос продолжал:
– Слышишь, в роще зазвучали
Песни соловья,